18

Я плотнее заворачиваюсь в полотенце, смотрю в зеркало, насколько оно прикрывает бёдра.

Не очень-то и прикрывает.

Но выбора нет. Я сжимаю узел на груди и толкаю дверь в спальню.

Вяземский развалился в кресле, положив одну ступню на колено второй ноги. Когтистое чудище лениво разлеглась у ног хозяина и мурлычет, словно трактор.

Увидев меня, рысь замолкает и настораживается, подняв голову.

— Где моя одежда?

Чувствую, как ещё влажная после душа кожа начинает покрываться мурашками от холода в комнате.

— В мусорке.

— Ты охренел? — чувствую, как внутри вспыхивает злость. Этот гад уже все возможные линии пересёк и, понятное дело, каяться совсем не собирается.

Взгляд Вяземского темнеет, и я невольно осекаюсь, когда он резко встаёт с кресла и делает несколько неспешных шагов в мою сторону, не сводя с меня взгляда.

— Повтори, — прищуривается, и я из последних сил удерживаю себя, чтобы не попятиться. Особенно когда его взгляд опускается от моего лица на узел полотенца на груди, который я продолжаю крепко сжимать пальцами.

— Зачем ты выбросил мою одежду? — говорю сквозь зубы, заставив себя поумерить пыл. Потому что мне кажется, он сейчас и полотенце у меня отберёт, оставив голой.

— Тебе дали другую.

— Я не стану надевать форму горничной, ясно? — чувствую, как в коленках селится лёгкая дрожь. Понимаю, что испытываю терпение ублюдка, который может просто вытащить пистолет из кармана и… Господь его знает, что он может сделать вообще.

— Предпочтёшь убираться в моей комнате голой? — саркастично выгибает бровь. — Не могу сказать, что против. Не то чтобы экзотика, но в принципе…

Какой же ты мудачный мудак, Вяземский.

Это насколько нужно быть избалованным и не бояться ничего, чтобы вот так вести себя с другими людьми.

— Хорошо! — не выдерживаю этот наглый взгляд, от которого начинает гореть лицо. — Но одежду мою верни!

— Будешь мне условия ставить, убогая?

Козлина.

От обидного прозвища, которым ему вздумалось меня звать, внутри начинает неприятно пульсировать.

Ну какая же он сволочь.

Разрываю зрительный контакт и делаю шаг к кровати, чтобы забрать чёртову форму. Приходится сильно постараться, чтобы удержаться и не выстрелить ему средний палец к носу. Очень хочется, но палец сохранить ещё больше хочется.

Делаю шаг в сторону ванной, но слышу холодный голос.

— Переоденься здесь, — бросает он, снова опускаясь в кресло и снова закидывая ногу на ногу.

Я замираю, уставившись на него.

Совсем уже очумел?

— Что?

— Ты глухая или прикидываешься? — чуть склоняет голову, будто наблюдает за экспериментом. Запустил крыску в колесо и сидит со своей кошкой наблюдает, когда же крыса сдохнет от усталости. — Переодевайся. Мне же нужно убедиться, что форма подошла. Я забочусь о тебе, существо.

Я давлю в себе матерное слово. Сложно. Настолько сложно, что кажется, меня сожжёт изнутри, если я не выплюну всю эту ненависть.

Спорить бесполезно. Ублюдка это только раззадорит.

— Отвернись, — выдавливаю, голос вот-вот захрипит или сорвётся.

— Нет, — спокойно. Так, будто говорит "доброе утро".

Внутри всё опускается. Как будто что-то ломается. Становится очень холодно. И даже не потому, что вода после душа ещё не до конца испарилась с кожи. Просто…

Это уже не просто унижение. Это игра.

Он меня проверяет.

Прогибает.

Смотрит, сколько ещё я выдержу.

Иначе как ещё это объяснить?

— Ты получаешь от этого кайф, да? — спрашиваю хрипло. Голос таки садится.

Вяземский усмехается. Его взгляд снова лениво скользит по моим ногам, по полотенцу, по обнажённым плечам.

— Ты даже не представляешь, насколько.

У меня трясутся пальцы, когда я делаю шаг в сторону гардеробной — мне просто плевать, где он сидит, я просто не позволю себе переодеться перед ним. Но…

— Ещё шаг — и Рита поможет тебе определиться, где переодеться, — голос холодный, без эмоций. — Она быстро реагирует, поверь.

Я замираю. Рысь, как по команде, приподнимает голову, ухом дёргает. И будто в подтверждение — издаёт низкий гортанный звук, что-то между рыканием и предостережением.

Всё. Предел.

У меня в глазах начинает темнеть. Горло сжимается.

— Прекрасно, — выдыхаю.

Делать нечего.

Я хватаю форменное платье и отворачиваюсь. Натягиваю поверх полотенца, не раздеваясь полностью. Просто стараюсь сделать это максимально закрыто, быстро, без взглядов. Как на уроках физры в нашей деревенской школе, когда раздевалки были сломаны, и мы прикрывались куртками.

Когда натягиваю передник и наконец оборачиваюсь, Вяземский снова сидит с тем же лицом. Только взгляд немного другой.

В нём… досада?

— Подходит, — кивает он. — А теперь идёшь на кухню. Там тебе укажут, что делать после того, как позавтракаешь. Но сначала подойди сюда.

Да что ему ещё надо-то?

Я сжимаю зубы и, не вступая в спор, делаю несколько уверенных шагов к сраному королю мира. Однако насторожёный взгляд дикой кошки заставляет остановиться в паре метров.

— Ближе. И дай руку.

— Это ещё зачем?

— Быстрее.

Он не повышает голос, но нетерпимость ощущается.

Если не дам, сам возьмёт? Только ещё и сломает в паре мест.

Делаю ещё шаг и протягиваю руку, ощущая, на напрягается спина, а сердце в груди замирает от страха.

Вяземский сжимает моё запястье своими длинными жилистыми пальцами, а потом кладёт мою ладонь на голову фыркнувшей рыси.

Внутри меня всё обмирает от страха. Я пытаюсь выдернуть руку, но Вяземский удерживает.

— Не дёргайся. Она должна принять тебя.

И я, и рысь замираем. Она несколько раз приподнимает губы в беззвучном шипении, но в конце концов убирает голову, бросает недовольный взгляд на своего хозяина, а потом трётся влажным носом о мою ладонь, чуть приоткрыв пасть.

И только в этот момент я осознаю, что Вяземский больше не удерживают мою руку, а пальцы больше не дрожат.

— Радуйся, существо. Рита тебя признала и разрешила взаимодействовать. И поверь, она это позволяет далеко не каждому. Теперь таких людей в доме двое: я и ты. Чему, признаюсь, я немало удивлён.