29

— Скажи, поломойка, ты совсем, что ли неадекватная? — прищуривается Анна. — Или ты настолько необразована, что считать не умеешь? Нас четверо, алё-ё. А ты одна.

— Может, она внучка Джеки Чана? — хихикает другая.

Эти дебилки правда считают такие шутки смешными? Это уровень вообще какого класса-то?

— Это ты лучше считать научись, — шиплю, ощущая, как на руках волоски дыбом поднимаются. — Потому что сегодня ты точно не досчитаешься нескольких виниров, овца.

Тут могла бы быть красивая фраза про “Папа меня всегда учил — бей первой, если стычки не избежать!”

Вот только не папа меня учил. Мой папа в три горла самогон жрал всё моё детство. И правило это усвоила я сама. Через свои собственные кровавые сопли.

Поэтому больше я не жду.

Резкий шаг вперёд — и мой сжатый кулак врезается в скулу Анны. Прости, зая, филлер придётся поправить. Она отшатывается, взвизгнув, а меня в плечо толкает её подруга.

— Слышь, бешеная! — кричит в ухо, оглушая своим визгом, она хватает меня за капюшон и резко дёргает.

— Прививку поставишь — выживешь, — шиплю и вгрызаюсь в её запястье, вызывая этим дикий вопль.

— Ну сучка! — две другие нападают на меня вместе. И не скажешь, что фифы расфуфыренные.

Они дёргают меня резко назад за рюкзак, и я слышу громкий треск.

Мой новый рюкзак!

Ах вы стервы прибляднутые!

Я резко дёргаюсь, пытаясь высвободиться, но мне это не удаётся, поэтому приходится вывернуться, присев, чтобы выдернуть руки из лямок рюкзака.

Но, чёрт, я застреваю всего на секунду, и им этого хватает, чтобы ударить меня по ногам.

Больно! Ой, прямо в коленку!

Я падаю на колени, но тут же поднимаюсь, вцепляюсь в чьи-то волосы обеими руками и прикладываю об колено со всей силы. Уже непонятно чьи, потому что происходит полная неразбериха. Вопли, тумаки, острые вспышки боли от ударов. Но меня тут же резко дёргают за косу так, что на мгновение возникает ощущение, что голова моя сейчас нахрен отлетит.

Я выворачиваюсь и, схватившись за свою же косу, дёргаю одну из сучек на каблуках на себя, пока та всё ёщё держится за мою косу. Она теряет равновесие на шпильках, и я помогаю ей принять более горизонтальное положение, но тут же ощущаю болезненный тычок в спину.

Я дерусь вслепую. Не вижу, кому и куда наношу удары. Больше не думаю об осторожности.

Визг, сломанные ногти, выдранные волосы, отборный трёхэтажный мат.

Одна из сучек больно бьёт меня в ухо, и я на несколько секунд теряю ориентацию в пространстве, ощущая резкий приступ тошноты. В детстве я бесконечно болела отитами, и теперь уши у меня очень уязвимое место.

И после этого всё сыплется.

Их четверо. Это всё же слишком много на меня одну, а я совсем не профессиональный боец.

— Держи мразоту, — хрипит Анна, и мне сначала прилетает в бедро тычок ногой, а потом, пока перед глазами темнеет от боли, меня с двух сторон подхватывают под руки.

И сил вырваться уже нет. Не получается.

Я лишь дёргаюсь, шиплю, но силы утекают как вода сквозь треснувшее стекло стакана.

— Знаешь, замарашка, сколько стоит такой маникюр? — переводя дыхание, змеёй шипит Анна, демонстрируя прямо перед моим лицом пальцы со сломанными ногтями. На одном даже кровь. — Хотя откуда тебе, м? У тебя вот мэйд ин огород.

А потом она с размаху этими самыми сломанными ногтями прочёсывает мне щёку.

Больно же как! Больно, чёрт тебя, сука такая, дери!

Мне приходится до крови прикусить язык, чтобы не вскрикнуть. Лицо тут же словно огнём обдаёт. Щека начинает пульсировать жаром. Я снова предпринимаю попытку вырваться, но нихрена не выходит.

Потому что их четверо. А я одна. И сил мне не хватает. Я ростом ниже каждой из них. На голову точно.

Следующий удар приходится уже мне в живот. И нихрена не ногтями уже.

Внутри всё завязывается в узел боли, и тут я уже не могу сдержать стон. В боку начинает пульсировать. Если у меня лопнула селезёнка, то мне конец. Никто мне из этих четверых гиен скорую вызывать не станет.

Мои руки отпускают, и я оседаю на землю. Но и это ещё не конец. Далеко не конец.

Дальше я уже даже не считаю удары. Они бьют меня ногами. Все четверо. Куда попадут. Я лишь скукоживаюсь в позу эмбриона, насколько могу прикрываю руками голову и коленями живот.

Удары всё сыплются один за другим. Кажется, будто конца и края им нет.

По спине, ногам, голове, рукам. По лицу тоже попадает.

“Выровняй дыхание, — словно в насмешку, в голове звучит голос Вяземского. — Просто дыши. Ровно”

Это единственное, что я сейчас могу. Дышать и тихо петь про себя детскую песенку — единственное доброе воспоминание из детства от мамы. Когда она ещё не ушла в туманное существование алкоголички.

Пусть мама услышит,

пусть мама придёт,

пусть мама меня непременно найдёт…

Никто тебя, Анжелика, не найдёт…

Но меня находят всё же. И это совсем не мама.

Я уже и не помню, когда прекратились удары. Наверное, я потеряла сознание от боли. Просто отключилась, пока эти суки пинали меня, словно пустую жестяную банку на дороге.

Будущие мамочки двух/трёх ангелочкой, мать их.

Интересно, расскажут они когда-нибудь своим будущим детям, как когда-то толпой едва не забили девушку до смерти в тёмном парке?

Вряд ли.

Но сейчас не об этом.

Сейчас я начинаю чувствовать своё тело, которое агонизирует от боли. Каждая клеточка включается сигналом sos. Болит всё — живот, спина, голова, конечности. Я просто одна сплошная боль.

Во рту привкус крови, губы такого размера, что я с трудом осознаю, где они вообще заканчиваются.

В горле сухо. Дерёт.

Я всхлипываю и начинаю кашлять, а размытое зрение фиксирует напротив две широко расставленные ноги. Мужские.

— Какого, блядь, хрена? — слышу яростный голос Вяземского и вдруг… накатывает такое облегчение, что я позволяю себе всхлипнуть и разрешить слезам покатиться по щекам.