38

Лика

В лицо мне моментально ударяет жар, когда смысл слов Вяземского доходит до мозга.

Что за нахрен?

Он совсем очумел? Какая к лешему невеста?!

Я думала, ему просто нужна спутница, что этого требовал этикет мероприятия. Но… невеста?!

Я впиваюсь ногтями в предплечье Вяземского с максимальной силой, позволяющей сохранить невозмутимый вид. А вот отец его этот самый невозмутимый вид, похоже, сохранить не может, и его взгляд явно говорит о том, что сынулю своего он прямо сейчас и при всех готов поставить в угол на гречку, а меня сварить в чане с кипятком.

Вяземский-младший же выглядит абсолютно непринуждённо. На лице холодная учтивая улыбка, тело расслаблено, плечи развёрнуты. Пай-мальчик, не иначе.

Чуть в стороне стоит брат Вяземского, Максим, он чуть сводит брови, будто пытается намерено сделать лицо более серьёзным, чтобы не было заметно, что он вот-вот заржёт. Рядом с ним Амина с бокалом шампанского в руках. Она-то особо скрыть саркастическую ухмылку не пытается, смотрит, выгнув бровь. Кстати, пусть и не к месту, но я только сейчас замечаю, что они с Максимом, кажется, двойняшки. Кто-то из горничных говорил, что Амина старше Кирилла на два года, и в то же время я слышала, как Максим однажды бросил Кириллу в прикол что-то про два года разницы между ними.

А ещё я замечаю, что в зале разговоры становятся тише. И большинство взглядов направлены на меня. Острых, неодобрительных, жалящих взглядов. Меня словно швырнули в бассейн с акулами — и это сравнение приходит так явно и отчётливо, что под ложечкой тут же начинает сосать.

Все эти люди — богатые, развращённые властью, деньгами и безнаказанностью, порождаемой этими деньгами. Люди, для которых оружие — как привычный аксессуар. И я… нищая, безродная девочка из деревни. Наживка, которую они порвут, ни секунды не задумываясь. И это не хренова метафора.

Какая же я дура, что согласилась. Вяземскому плевать на меня, он ведь специально взял меня сюда, чтобы показать своей семье протест. Я просто средство. И не думаю, что он сильно расстроится, если что-то пойдёт не так.

В груди селится такая тяжесть, что сделать ровный вдох кажется невозможным. Ноги наливаются тяжестью и кажутся ещё более неустойчивыми. В горле становится сухо и даже сглотнуть без боли не получается.

Твою ж… И как мне выдержать эти два часа? А что если Вяземский решит куда-то свалить для светской беседы или, например, в уборную?

К нам подходят какие-то мужчина и женщина. Она — блондинка, невысокая и с виду не похожа на большинство женщин здесь. В ней будто нет этого пафоса, нет презрения в глазах. И она беременна. А мужчина высокий, крупный, с широченными плечами и мощной шеей. Взгляд у него тяжёлый, тёмный, на шее из-под снежно-белого воротничка рубашки виднеются языки татуировок.

— Виктор, — обращается он густым низким голосом к отцу Кирилла, — я слышал, Пётр снова вернулся к семейным делам. Это так?

Вяземский-старший отрывает сверлящий взгляд от Кирилла и переводит его на мужчину.

— Да, Игнат, — кивает. — Пётр снова в деле.

Этот Игнат ещё что-то спрашивает, и отец Кирилла переключается на него, а мы уходим в сторону и идём к стойке с шампанским. Я незаметно выдыхаю и вдруг замечаю, как блондинка с животом мне едва заметно подмигивает, и я тут же ощущаю к ней волну тепла. В этом абсолютно вражеском для меня месте дружелюбный, пусть и короткий, взгляд, помогает удержаться на плаву.

В компании брата Вяземского, мы идём в противоположную сторону зала к выстроенным у стены и застывшим, словно изваяния, официантам с подносами, на которых стоят бокалы с шампанским. Неужто нельзя было расставить алкоголь на столах, как закуски? Или это тоже демонстрация власти?

— Выпей, Анжелика, — Вяземский берёт два бокала и один протягивает мне.

— Я не пью, — поджимаю губы, ощущая, как ноги в узких туфлях на каблуках уже вот-вот отнимутся. Мои мизинцы на ступнях таких неудобств ещё никогда не испытывали.

— Я не спрашивал, пьёшь ты или нет, — уголок рта Вяземского дёргается, но это не похоже на подобие улыбки, скорее проявление раздражения. — Ты напряжена настолько, что едва ли не звенишь, как струна. Тебе надо расслабиться.

— Так себе способ, — хмыкаю. Хватило мне в жизни наблюдать, как с помощью пойла “расслаблялись” мои родители. Всё детство под откос. — Не боишься, что меня развезёт и начну тут откровенно высказывать твоим гостям, какие они все придурки? Вдруг кому-то ещё в рожу плюну?

— Тебя пристрелят быстрее, — отвечает Вяземский, и у меня по спине мороз пробегает от того, что я совершенно не понимаю, он говорит это серьёзно или это такой юмор специфический.

У него на лице ни один мускул не дёргается, только и так тёмные глаза наливаются тьмой, что случается каждый раз, когда что-то происходит не по его.

— Да ладно, Кир, — встряёт в нашу дуэль взглядами Максим, подходя ближе. — Ну не хочет девушка алкоголь, пусть не пьёт. — А потом он коротко, но ослепительно улыбнувшись, поворачивается ко мне и протягивает стакан с ярко-оранжевой жидкостью. — Апельсиновый сок.

— Спасибо, — киваю я и беру стакан, перехватив прохладное стекло чуть выше пальцев парня. Максим смотрит дружелюбно, и я улыбаюсь ему.

Я даже почти чувствую к брату Кирилла признательность, но напоминаю себе, кто он и из какой семьи. Максим не такой строгий, как Кирилл, выглядит более расслабленным и даже немного развязным, но в глубине взгляда, такого же тёмного, как у всех из их семьи, кроме самого старшего брата и матери, плещется странный огонёк, от которого где-то под желудком у меня появляется ощущение жжения. Иногда мне кажется, что именно в том месте у меня живёт интуиция и таким образом предупреждает об опасности.

Теперь Кирилл переводит взгляд на брата и градус воздуха вокруг заметно снижается. Мне даже кажется, что у меня изо рта вот-вот пар пойдёт.

— Тебя вроде бы Динара искала, — говорит Кирилл брату, сжав челюсти, а я не понимаю, что у него вызвало такое раздражение на брата. То, что Максим предложил мне сок? Что в этом плохого? Или я недостойна, чтобы со мной любезно общались? Ну мудак же какой.

— Динара так Динара, — отвечает Максим, растягивая слова, и при этом очень странно, с прищуром смотрит на брата. — Ладно. До встречи, Анжелика.

На последней фразе он поворачивается ко мне и коротко подмигивает. Я же, не зная, как вообще реагировать, киваю, а когда снова поворачиваюсь к Вяземскому, то напарываюсь на всё тот же слишком строгий, недовольный взгляд.

— Ты, оказывается, умеешь улыбаться, — поддевает, смерив меня взглядом с головы до ног, и я невольно переступаю с ноги на ногу, но не потому что ступни на каблуках затекли, а потому что этот острый взгляд Вяземский задерживает на моём обнажённом бедре, виднеющемся из разреза платья. — Неожиданная опция.

Какого чёрта он пялится туда? Так нагло и откровенно!

— Когда есть кому и за что — вполне, — подношу к губам стакан с апельсиновым соком. — Твой брат, похоже, куда адекватнее вас с сестричкой.

— Тебе не стоит обольщаться на его счёт. — Мне кажется, или в голосе Кирилла проскальзывает угроза, а не просто совет.

Кажется, Вяземский хочет сказать что-то ещё, но к нам подходит какой-то мужчина лет тридцати. Лицо серьёзное, почти озабоченное.

— Кир, на три минуты можно тебя? Это важно, — кивает мужчина в сторону выхода на террасу.

— Я сейчас вернусь, — говорит мне Вяземский и направляется в сторону двери.

О нет, мать твою! Ты собрался оставить меня тут одну?

Блин!

Вяземский исчезает из виду, а я ощущаю себя в этом осином гнезде совершенно потерянной. Крепче сжимаю в руках стакан с соком и оглядываюсь по сторонам. И тут внутри всё холодеет, когда я вижу, как те две сучки, что стояли у шоколадного фонтана, переглядываются и, натянув фальшивые улыбки, двигают ко мне.