50

Вкус у коктейля сладкий, но с горчинкой. Совсем не такой, как у самогона, который я когда-то глотнула из стакана, забытого отцом на столе. У меня был жуткий насморк, а я хотела пить и не учуяла запах. Сделала всего глоток и мне казалось, что пищевод сейчас сгорит. Меня вывернуло тогда моментально, а мерзкий привкус стоял во рту даже когда я выпила пол литра воды и пожевала лавровый лист.

Этот же коктейль имел приятный вкус и аромат, не жёг язык, не бил неприятно в нос, хотя сути это не меняло.

Я резко выдыхаю и возвращаю Вяземскому пустой бокал. Он стоит, вскинув брови, и смотрит на меня с интересом, чуть склонив голову. Я же, не подарив ему больше ни одной эмоции, отворачиваюсь и, вскинув руки, вместе с остальной толпой кричу браво МаЗу, который как раз феерично завершил песню.

Уже через минуту я чувствую, как в районе желудка становится как-то странно тепло, а потом оно расползается и по всему телу. В голове появляется непривычная лёгкость, а ноги словно становятся чуть менее устойчивыми.

Чёрт, меня, похоже, ведёт.

От одного коктейля?

Вот блять.

“Тотем” запускают свой медленный сингл, и толпа реагирует гулом восторга. Майя рядом поднимает руки вверх и начинает плавно двигаться. Я вижу, как на неё смотрит Герман — будто голодный волк. Только что слюна с клыков не капает. Но, кажется, она вполне себе замечает этот его взгляд, и её это не пугает.

Тогда, блин, какого чёрта я должна переживать? Лезть не в своё дело — вещь неблагодарная.

Я прикрываю глаза, обхватываю себя руками и тоже начинаю раскачиваться под плавный ритм и вытягивающий из тела душу голос Матвея Зимина. Тело становится ватным, кожа как будто теряет остроту чувствительности, губы слегка немеют. Восприятие размывается благодаря струящейся по венам музыке и ярким вспышкам света.

Похоже, я пьяна…

Для человека, ни разу не пробовавшего алкоголь, неудивительно. Вот только… меня сейчас это внезапно перестаёт заботить.

Музыка качает. Энергия толпы делает кровь густой, а дыхание тяжёлым. Я проваливаюсь в это состояние, хотя тревожный колокольчик где-то в далёком уголке адекватности сигналит без остановки. Но я предпочитаю его не слушать…

Не реагирую на протяжный звон сходящего с ума колокольчика и когда мне на бёдра опускаются две крепкие ладони.

— Дура ты, Анжелика, — горячий шёпот снова обжигает ухо. — Куда ты весь коктейль сразу упорола? Он с абсентом.

Твою ж…

Я, конечно, в элитном алкоголе не разбираюсь, да и вообще ни в каком не разбираюсь, но я не настолько далёкая, чтобы не понимать, что абсент — очень крепкий напиток. И даже если в бокале его было немного, мне и этого с головой хватит.

Не стоило мне пить. Не к добру это.

Но сейчас уже поделать ничего не могу. Я продолжаю раскачиваться в такт песне, глаза тоже не открываю.

И руки Вяземского тоже не отталкиваю.

Я будто… игнорирую факт того, что они всё ещё лежат на моих бёдрах. Игнорирую то, что мне приятно то тепло, которое разливается по телу от его горячих ладоней. Я даже через плотную ткань джинсов ощущаю этот жар. А когда музыка взрывается на проигрыше, и вовсе откидываю голову, прижимаясь затылком к широкой твёрдой груди.

Это глупо. Это плохо. Это совсем не то, что мне нужно.

Это как раз то, что мне ни в коем случае не нужно!

Но… Тело ощущается совершенно безвольным. Оно плавится, как сливочное масло в тепле, растекается в этой странной неге. Вот-вот и я совсем растворюсь…

С трудом осознаю, что уже не стою ногами на твёрдом полу. Мои ноги болтаются, но я двигаюсь сквозь толпу.

Что вообще происходит?

Всё кружится. Мерцает. Мельтешит. Звуки музыки и рёв толпы сливаются в сплошной гул.

А ещё меня начинает мутить.

Вот же срань. Мне надо как можно скорее ощутить твёрдую землю под ногами, потому что меня попросту укачивает.

Я дёргаюсь, пытаюсь высвободься из крепких рук, что удерживают меня, но тут же слышу насмешливый голос Вяземского.

— Ты в дрова, Валькирия. Тебе нужно протрезветь.

— Пусти, — упираюсь руками ему в плечо, но он не отпускает, и мне приходится стукнуть его кулаком в это же плечо, вот только удар получается смазанным и болью отдаёт в запястье.

— Угомонись, алкоголичка, — он снова ржёт, вынося меня на воздух, который я резко втягиваю, и ставит на землю.

Обидное слово хлещет до слёз. Словно кнутом по оголённой коже. Пробивает слишком глубоко — в саму суть моей детской раненой души. И особенно это задевает потому, что… потому что это говорит он. Тот, которому не понять, что такое сидеть в голоде и в холоде, когда твои родители пропили последнее ведро угля, а дрова, которые ты наколола летом в свои одиннадцать, сгорели, потому что пьяный дружбан родителей бросил возле сарая окурок.

Он не знает… не знает!

Как и всегда, когда мне больно, я предпочитаю злится. Свежий холодный воздух отрезвляет быстро, и я, уже довольно твёрдо стоя на ногах, вцепляюсь Вяземскому в футболку.

— Я не алкоголичка, понял?! — шиплю с такой ненавистью, что он выглядит опешившим. — Никогда! Слышишь? Ни-ко-гда меня так не называй, понял?!

Вяземский не двигается, а вот я отпускаю его и, пошатнувшись, отступаю на два нестройных шага. А потом едва успеваю отвернуться, потому что меня мучительно и с жуткой судорогой в животе выворачивает.