6
Мне кажется, что в груди у меня не сердце бьётся, а кто-то с бешеной скоростью лупит в гонг. Адреналин шпарит по венам, всё тело пружинит.
Мне конец.
Вот откровенно и без сомнения. Мне просто крышка теперь.
На таких, как Вяземский, таким, как я, лишний раз, проходя мимо, даже глаза лучше не поднимать, а я: первое — увидела бесчинства его шайки; второе — едва не лишила его глаза; ну и третье — “уронила” на него строительное оборудование и пару вёдер с какими-то вонючими помоями.
Так что, да, мне конец. Без шуток. В прямом смысле.
И что делать с этим, я не знаю.
Прямо сейчас мне нужно просто отдышаться, поэтому я залетаю в женскую уборную, закрываюсь в кабинке и влезаю ногами на ободок унитаза, чтобы никто не видел, что я здесь. Зажимаю сжатыми в кулаки руками виски и зажмуриваюсь. Пытаюсь дышать медленно, выдыхая через рот.
Что же мне теперь делать?
Ну допустим, я смогу выбраться из здания университета, потому что Вяземскому, в данный момент мокрому и даже, вполне вероятно, с лёгким сотрясением, не до меня. Но это сейчас. А потом?
Твою мать.
Может просто стоило извиниться, Лика?
Мотаю головой, зная, что не смогла бы. Да и за что? Этот мудак ухватил меня за волосы и начал угрожать. Реально, что я должна была делать?
Ладно, дышим, Лика, дышим.
В туалете я сижу ещё минут сорок, наверное. Телефона нет, он остался в баре вчера, фитнес браслет разрядился, и всё, на что я могу ориентироваться, это отдалённый звонок с пары и на пару после перемены в двадцать минут. Плюс минус.
Когда, наконец, решаюсь выйти, то через каждый метр оглядываюсь, пока не попадаю уже в людное фойе на втором этаже центрального корпуса.
— Эй, ты где была, Сотникова? — окликает меня возле расписания Даня. — Ты вообще ку-ку, что ли? Преподша рвала и метала, что ты свалила, ещё и с ведомостью, потому что ей звонили из деканата и требовали эту бумажку срочно.
— Блин, — закусываю губы. — Хреново.
— Ага, — кивает Даня, вскинув брови. — Так что случилось?
— Да так… — нервно пожимаю плечами. Не хватало ещё друзей втягивать. — Нехорошо стало, к медработнику пошла. Пришлось посидеть немного, а то голова кружилась.
— Ясно. Но ты к Анне Валерьяновне зайди. А то скоро зачёт, она тебе ещё припомнит.
— Да, зайду. Прямо сейчас и сделаю.
Я иду на кафедру, где обычно находятся преподаватели в перерывах между парами, ну или хотя бы узнаю, где у неё сейчас лекция. Но мне везёт, она оказывается на кафедре. Слезливо извиняюсь, нагораживая о том, что утром не поела, и пока шла, стало плохо. Пришлось идти к медсестре. Даже приправляю подростями о том, как меня пару раз вырвало, и что таким образом испортилась ценнейшая ведомость, с которой меня послали в деканат.
Врать я не очень люблю, но иногда пользуюсь этим неблагородным инструментом в целях самосохранения. Такова эта жизнь, что ж.
Анна Валерьяновна кривится, подробности о том, как меня полоскало на её ведомость, ей, кажется, не особо приятны, но цели я достигаю — она смягчается и велит переписать конспект и подготовиться к семинару по теме “Общая возрастная психология”. Я клятвенно обещаю, что всё выполню и в следующий раз обязательно поем перед парами.
Одна проблема решена, но в сравнении с той, которая нависла надо мною в виде мафиозного отбитого сынка, она кажется точкой на карте.
Я возвращаюсь в общежитие, запираюсь и начинаю ходить от стены до стены, погружаясь в раздумья. Паника подсказывает, что мне нужно собирать монатки и валить отсюда нахрен.
Но что тогда? Снова деревня? Захолустье без надежды вырваться?
То, что я смогла поступить в институт в мегаполисе — огромная, невероятная удача. Шанс, который выпадает один на миллион. И я не могу вот так его потерять.
Выкуси, бандитский сынок, но я привыкла сражаться за своё место под солнышком.
К тому же, может он просто забудет обо мне, если упустит из виду? Попробую на пару дней отпроситься у куратора по состоянию здоровья, а потом буду делать, что и обычно — максимально не отсвечивать. Ну правда же, какой ему интерес долго помнить обо мне?
И вроде бы как прийдя к определённому консенсусу с собственной паникой, я сажусь за подготовку к семинару. Плотно погружаюсь в учёбу, не замечая, как пролетает два часа.
Хозяин бара сказал, что будет вечером, и я могу подойти за телефоном. Бар ещё закрыт на ремонт, но, я так понимаю, никакого заявления он в полицию не писал. Ни меня, ни Степана, который сейчас лежит дома с переломом носа и челюсти, для дачи свительских показаний никто не вызывал.
Обычное дело в таких случаях, я даже не удивляюсь.
Идти совсем не хочется, но без телефона мне никак. У меня для работы над заданиями только старенький ноутбук, но он не подключен к интернету, я делала это всегда через смартфон. Поэтому я собираюсь, натягиваю пониже козырёк кепки и топаю в бар.
Павел Дмитриевич, хозяин бара, сообщает мне, что на ближайшую неделю заведение будет закрыто. Он отдаёт мне зарплату за предыдущую неделю, я пытаюсь спросить, что насчёт заявления.
— Ну, Лик, камеры они разбили, — пожимает он плечами. — Степан их не запомнил, так что…
— Но я их запомнила, — говорю и тут же жалею о сказанном, потому что понимаю, что Павел Дмитриевич явно юлит. Скорее всего ему или заплатили, или запугали. Вот и не хочет воду мутить.
— Вот лучше и забудь, Анжелика, — говорит как-то нервно. — Целее будешь.
Наверное, он прав. Бороться за правду — дело хоть и благородное, но не самое благодарное.
Я забираю телефон, забегаю в магазин, чтобы купить пачку чая и упаковку сушек. Сидеть сегодня за занятиями буду долго, надо чем-то развлекаться.
Уже стемнело, и я решаю пойти не через парк, а вдоль дороги, там людей больше. Только я забыла учесть, что тут строят новый павильон быстрого питания, и на части тротуара стоит забор. Приходится обходить эту небольшую стройку. Тут совсем немного, буквально несколько десятков метров.
Но едва я захожу за павильон, понимаю, что что-то не так. Чуйка меня почти никогда не подводила и сейчас она начинает сигналить красным.
Да только поздно уже. Проулочек впереди перекрыла машина. И сзади тоже…
Твою ж…
Это явно по мою душу. Вне всяких сомнений.
Я быстро оглядываюсь, ощущая, как пульс подскакивает до критических цифр. Когда у тачки спереди открывается дверца, я резко разворачиваюсь и бросаюсь прямо в сторону временного забора из металлических профлистов вокруг стройки. С разгону, под мужской окрик, запрыгиваю на него и хватаюсь руками за край.
Чёрт, больно! Пальцы режет, но я подтягиваюсь и просто перекатываюсь через него, приземляясь с грохотом на деревянные поддоны.
Слава Богу, это была не куча кирпичей или основание какое-нибудь из торчащей арматуры.
И потом просто бегу. Слышу где-то сзади лай собаки, и даже не одной, но, кажется, это за забором.
Эти черти псов на мени спустить решили? Сволочи!
Я бегу через стройку, перепрыгивая через бетонные блоки, сложенные рядами, едва не врезаюсь в небольшую бочку для перемешивания бетона, а потом так же перелезаю через забор с другой стороны, пока меня не засекли на территории стройки и не вызвали полицию.
В груди барабанный бой, в висках тоже. Дыхание заходится, но я не останавливаюсь, пока несусь через парк. В боку начинает колоть, а недолеченный кашель именно сейчас решает напомнить, что таблетки в прошлый раз я не допила и половины пачки, забив на лечение.
В фойе общаги влетаю сама не своя. Меня всю сотрясает крупная дрожь, зубы стучат, глаза, наверное, безумные, потому что коммендантша, вкинув брови, смотрит на меня из-за стойки с пропусками шокировано.
— Сотникова, ты будто от смерти убегала, — хмыкает она.
Вроде того, Дарина Петровна, вроде того…
— Просто заданий много, спешила с работы, — скалюсь нервно, а потом забираю ключ, оставив на стойке пропуск, который я только чудом не потеряла, и тащусь в сторону лестницы.
Когда подхожу к своей комнате, дыхание немного успокаивается, но меня всё ещё трясёт. Но снижение пульса оказывается делом временным, потому как, едва открыв дверь, я застываю, ощущая, как у меня сердце проваливается в огромную чёрную дыру.
Посреди моей комнаты, на стуле, развернув его спинкой к двери, сидит Вяземский.
— И снова здравствуй, убогая, — кривит губы в ухмылке. — Долго ты. Я уж было подумал, мне в твоей блевотной берлоге, такой же убогой, придётся полночи тебя ждать.