59

Я никогда и никого не была рада видеть настолько, как сейчас Вяземского. И тем более самого Вяземского.

Потому что именно он откопал нас из этой пыльной могилы. И именно его лицо я вижу в небольшую дыру на фоне тёмного неба.

— Ты цела? — в его голосе сквозит такое напряжение, что у меня внутри внезапно становится как-то очень тепло.

— Да. Римма со мной, она тоже в порядке, но сильно напугана.

— Поверь, Валькирия, даже я напуган.

— А ты?

— Что я?

— Цел в смысле?

— Да, — его голос звучит даже удивлённо. — Сейчас вас вытащат.

— Отойдите! — слышу окрик сзади. Похоже, Кирилл самовольничал и не слушал спасателей.

Через несколько минут проём уже становится шире — его разбирают трое профессиональных спасателей. Когда дыра становится уже достаточно широкой, я зову Римму.

— Давай полезай, зайка. Тебя вытащат.

Она немного не достаёт до края, и я опускаюсь на колени, чтобы она могла встать на них и дотянуться до выхода, где её подхватят спасатели.

— Держись, — перехватываю её за талию, когда девочка встаёт ногой на моё подставленное колено. Она лёгкая, но её сильно потряхивает.

И когда она уже тянет руки вверх, а спасатель ложится над дырой на живот и протягивает руки, мы слышим короткий тихий треск, потом недолгий скрип, и дальше я просто не думаю. Только действую.

Я дёргаю Римму обратно от отверстия и обнимаю, стараясь обхватить как можно сильнее, закрыть её собой как можно больше. Слышу крик спасателя, проваливающегося к нам, чувствую тупую боль сначала в спине, а потом в затылке.

И погружаюсь во тьму.

* * *

— Уверены?

Голос знакомый, но слышу я всё словно сквозь вату.

— Да. К нашему собственному удивлению, нет даже сотрясения. КТ в норме, доплер сосудов тоже, признаков аномальной электрической активности по результатам электроэнцефалографии мы не обнаружили. Ссадину на плече мы промыли и обработали. Несколько дней отдыха не помешают ей, но в целом переживать не о чём.

Сознание начинает проясняться. Я открываю глаза, которые неприятно режет слишком яркий свет.

Я в палате, на больничной койке.

Чуть дальше, у раковины стоит мужчина-врач с светло-зелёном медицинском костюме, а рядом с ним Кирилл.

— Надо же, — голос мой звучит хрипло. — Я думала, ты не любишь больницы.

И Вяземский, и врач оборачиваются и оба торопятся ко мне. Кирилл смотрит с тревогой, и это непривычное выражение на его лице снова вызывает у меня в груди странное тёплое облако.

Мне сложно признаваться самой себе в чувствах к нему.

Сложно.

Сложно признавать сам факт наличия этих самых чувств со знаком плюс в принципе.

Но что говорить, его забота, а это именно она, кажется чем-то настолько приятным, что я даже не помню, испытывала ли когда-нибудь вообще подобное.

— Как вы себя чувствуете, Анжелика? — врач внимательно смотрит на меня, а потом неприятно светит фонариком в глаза.

— Пить хочу.

— Конечно, — врач помогает мне сесть, внимательно наблюдая, потом подаёт бутылку с водой, из которой я с жадностью делаю несколько глотков.

Моё бедное горло, кажется, пересохло настолько, что вода впитывается уже по ходу, даже не доходя до желудка.

— Как Римма? — спрашиваю, подняв глаза на Кирилла. И, признаюсь, ответ мне услышать страшно.

— Она в порядке, — кивает Вяземский. — Исключительно благодаря тебе, Лика. Ты за сегодня спасла ей жизнь трижды.

— Трижды? — переспрашиваю, сомневаясь, правильно ли его поняла.

— Именно. Тот мудила за сценой не похитить её собирался.

— Мрази… — шепчу, поражённая до глубины души тем, что кто-то вот так может без зазрения совести убить ребёнка. — Но тут спорно, знаешь ли, потому что если бы не ты тогда… Да и вообще. Нашёл нас тоже ты.

Наши взгляды застывают друг на друге. Присутствие врача кажется далёким, словно его тут уже и физически нет. А то, что происходит у меня внутри в этот момент, сложно описать — жар, странная щекотка, от которой кровь к щекам приливать начинает, непривычный трепет.

Да и Вяземский какой-то словно сам не свой. Те же резкие красивые черты лица, тот же тёмный взгляд, но… есть в этом взгляде что-то… что-то непривычное, какая-то новая глубина. А тени, что залегли под глазами, показывают, насколько ему… не всё равно. По крайней мере именно так мне хочется думать.

— Поехали домой, — в голосе Кирилла слышится усталость, но вместе с нею и облегчение.

— Поехали, — глотаю улыбку и внезапно ощущаю какую-то неуместную робость.

Врач помогает мне встать с кровати. Просит сделать ещё несколько несложных тестов — поднять руки, пройти по линии, дотронуться одновременно до уха и носа, и тогда, удовлетворённо кивнув, отпускает с миром, наказав больше отдыхать ближайшие пару дней.

Я засовываю ноги в свои кроссовки и с благодарностью принимаю куртку, которую набрасывает на плечи мне Кирилл, и мы уходим. Мне кажется, он даже расслабляет плечи, когда, наконец, покидаем стены больницы и садимся в его машину.

— Такой большой, а больниц боишься, — пытаюсь пошутить, но выходит вяло. Он ухмыляется, но абсолютно беззлобно.

— В них дерьмово пахнет.

На часах почти четыре утра. Надо же, он ведь мог и домой поехать, почему был со мной в больнице? До утра я совершенно спокойно могла бы проваляться в палате, а он бы хотя бы выспался. После таких событий ему это нужно не меньше, чем мне, тем более он сам ранен буквально недавно был.

Я ощупываю шишку на затылке. И правда странно, что нет сотрясения, но это и хорошо. Голова немного саднит в этом месте, и плечо тоже. Но в целом терпимо, только спать хочется.

До дома едем молча. Я лишь уточняю, не пострадал ли кто серьёзно. Кирилл говорит, спасатель, под которым рухнул обломок, выбил плечо, а ещё немного зацепило Александру, ту самую Пиранью-1, когда начался пожар, кто-то в суете толкнул её, и она упала и сломала руку. Брат Кирилла и его жена в норме. Остальные из семьи Раевского тоже. Двоих подонков поймали.

Но кто это и что с ними сделают — я не спрашиваю. Предполагаю, но вслух услышать не хочу. Для меня и так слишком много криминального мира на сегодня.

Сейчас я хочу лишь спать. И побыть в тишине. Просто закрыть глаза и молчать. Как сейчас, когда Кирилл в темноте салона автомобиля находит мою ладонь и переплетает наши пальцы.