58

Дышать тяжело.

Кажется, будто лёгкие и бронхи до самого горла забиты пылью.

Я глухо кашляю, пытаясь осознать, где я, и что произошло.

Взрыв.

Гул под ногами.

Падающий потолок…

В груди вспыхивает леденящая паника.

Я под завалами. Заживо погребена в пыльной, душной могиле.

— Римма, — шепчу едва слышно, горло сдавлено, каждый звук словно сдирает слой слизистой. — Римма…

— Я здесь, — слышу справа от себя тонкий перепуганный голосок. — Только больно…

Боже…

Я напрягаю пальцы рук — двигаются, свободны. Шевелю ногами — тоже в порядке. Повезло. Но то, что сказала Римма, пугает меня до дрожи.

— Сейчас, зайка, — откашлявшись, я шарю по карманам в поисках смартфона. Заряда, как назло, не очень много, но хотя бы столько.

Включив фонарик, я мажу светом вокруг. Луч пробивается сквозь стоящую в небольшом образовавшемся от обломков гроте пыль.

Римма сидит рядом. Дрожит, как осиновый листок, а правая нога придавлена куском плиты. Она хнычет, пытаясь сдвинуть её.

— Стой, не трогай, — говорю ей, подползая ближе. Нахожу её ладонь и сжимаю крепко. Знаю, что если привалило, нельзя сразу высвобождать конечность. Это мне запомнилось из рассказов бабушки — дед был спасателем в шахтах, от него узнала.

Осторожно ощупываю ногу девочки и прошу пошевелить пальцами. У неё получается без проблем, и она говорит, что боль при этом не усиливается. Это вроде как хороший знак.

Ножка её, собственно, и вовсе оказывается не придавлена. Обломок лёг “домиком” у щиколотки, и она просто не могла высвободить ступню. Ну и царапины довольно глубокие на коже остались.

Я аккуратно проверяю, не схлопнется ли наш грот, если я чуть приподниму этот обломок, чтобы высвободить ногу Риммы. С облегчением обнаруживаю, что он не подпирает более крупные, приподнимаю его и помогаю девочке вытащить ногу.

— Спасибо, — всхлипывает она и крепко обнимает меня.

— Всё хорошо, — шепчу, поглаживая по спутанным, запыленным волосам.

Но… всё плохо на самом деле.

Уверена, возле места происшествия уже всякие службы, и завалы разбирают. Здание не такое большое, но… Обычно спасатели действуют осторожно, чтобы не усугубить ситуацию, а я понятия не имею, сколько прошло времени и сколько я была в отключке. Может, несколько секунд, а может уже пару часов. Кровь на ноге у Риммы уже запеклась, взявшись корочкой.

И… кто знает, на сколько нам тут хватит воздуха. В груди уже ощущается тяжесть, хочется пить.

— Как тебя зовут? — негромко спрашивает Римма.

— Анжелика. Для друзей просто Лика.

— А мне можно называть тебя Ликой?

— Конечно. Мы ведь друзья?

— Да. Давай ими станем.

— А давай.

Мы болтаем с ней о разном. Я рассказываю, что жила в деревне и умею стрелять из лука, Римма говорит мне про то, что любит слушать музыку и пишет стихи, о том, что ей часто снится мама, лица которой она почти не помнит, но точно знает, что это мама.

У меня сердце сжимается, когда я замечаю, что ей говорить тоже становится тяжело. Мне сложно сидеть и просто смотреть. Хочется броситься разгребать руками эти чертовы камни, но у меня ни сил нет, ни понимания, в какую сторону двигаться и какой камень можно смещать с места, а какой может обрушить наш маленький грот.

Римма замолкает и притихает, положив голову мне на грудь.

— Эй, малышка, а расскажи мне какой-нибудь свой стих? — пытаюсь как-то её расшевелить, только чтобы не засыпала.

— М-мм… — задумчиво тянет она. — Я написала один. Для мамы. Хотела ей рассказать, когда мы встретимся. Можно я расскажу тебе? Как репетиция. Мы весь с мамой скоро встретимся, не хочу допустить ошибки.

Ком в груди от её слов набухает и разрастается. Ну уж нет, детка, с мамой своей ты не скоро встретишься.

— Твоя мама соскучилась за тобой, я уверена, Римма, — говорю, крепче прижимая её к себе, — но не думаю, что она хотела бы увидеться так скоро. Так что давай какое-то другое стихотворение.

Римма начинает читать стих про море, а я тру свою ногу, которая мерзнет. И вдруг понимаю, что она мерзнет не потому что я неудобно её отсидела, а потому что по ней идёт поток воздуха.

— Подожди, зайка, — осторожно отодвигаю от себя девочку и ложусь на пол, пытаясь поймать носом поток свежего воздуха.

Да есть же!

Слабый, едва ощутимый, но сквозняк.

Я снова включаю фонарик на смартфоне и свечу туда. Осторожно, понемногу тяну на себя плоский обломок. Один, потом ещё кусочек. Облизываю палец и подношу к тому месту, откуда извлекла их — поток воздуха уже ощутимее.

— Римма, иди сюда, — говорю девочке. — Ложись рядом и дыши. Тут есть поток воздуха.

Она укладывается возле меня, и я обнимаю её своей курткой, потому что на девочке только тонкое праздничное платье.

Дыхание её начинает выравниваться, грудь вздымается плавнее и размереннее.

Уже лучше. Уже что-то, ведь так?

Скоро нас обязательно найдут, надо лишь только ждать.

А ещё мне приходит в голову, что неплохо было бы подать сигнал, наверное. Поэтому беру небольшой камешек и постукиваю то по полу под нами, то по поверхности нескольких больших обломков, пытаясь понять, откуда звук получается более гулким. Стучу то медленно, то настукиваю какую-нибудь мелодию, чтобы немного развлечь Римму и себя.

Не знаю, сколько времени проходит. Я теряю ориентир. Может, десять минут, а может и пара часов. Смартфон садится окончательно, и мы остаёмся с Риммой в темноте. Она держится стоически. Не хнычет и не жалуется. Только время от времени крепче сжимает мою руку и дышать начинает глубже и чаще, но потом снова успокаивается.

Когда сбоку раздаётся треск, я напрягаюсь. Последующая за ним тишина заставляет замереть, а потом я с ужасом обнаруживаю, что наш спасительный поток воздух исчез.

О, нет-нет! Только не это!

Но едва клубок паники начинает разбухать в груди, как в лицо мне ударяет куда более мощный поток свежего воздуха.

— Нашёл, — слышу тяжёлый, надорванный выдох облегчения. — Я тебя нашёл.