10

— И что ему нужно было? — хмурюсь. Внутри всё опускается от рыданий сестры. На фоне хнычет Павлуша, и от этого ещё хуже. — Денег хотел?

— Да, — всхлипывает. — Стучал в окна в два часа ночи. Я так испугалась, Лик.

— Открыла ему?

— А что мне было делать? — голос Леры глохнет, прерывается. — Он так просил, уходить не хотел. Павлик плачет, перед соседями стыдно.

Блин, Лера…

Я зажмуриваюсь, но молчу. Сжимаю телефон в руке до дрожи.

— Ты же знаешь, что они просто пропьют их, Лер.

— Знаю! Но я не смогла отказать. Папа говорил, что они с мамой не ели уже два дня.

— Лера… — качаю головой, хоть сестра и не видит. — Ну врёт же, сама знаешь. У них огород есть, картошка была, капуста, не выдумывай. На бутылку им не хватает, вот что.

В горле поднимается горечь. Я уже давно не плачу по поводу родителей — слёз нет. Плакала, когда ребёнком была, и то недолго, года три. А потом поняла, что слезами делу не поможешь.

— Сколько денег осталось? — медленно выдохнув, спрашиваю у сестры.

— Четыре тысячи. Две папе отдала.

Твою ж… Это только на смесь Павлуше и то, даже на месяц не хватит. А с работой у меня сейчас полный швах.

— Лер, я постараюсь найти деньги. Ты только больше не давай папе ничего.

Откладываю телефон и сжимаю виски пальцами. Мы в полной заднице. Ну откуда в моей жизни столько дерьма?

Вот поэтому ничто не заставит меня бросить учёбу. Я не буду всю жизнь жить вот так. Не хочу! Мне нужен этот университет, это образование, этот диплом и этот шанс!

Да, конечно, многие говорят, что диплом ещё ничего не решает и сам по себе ничего не даёт. Но когда ты девочка из забитого села, без связей и знакомств, то диплом — это уже хоть что-то.

Хватаюсь за телефон, намереваясь посмотреть в группе микрорайона, может, кто-то предлагает мелкую работу по дому или няней на выходные, когда он вздрагивает в руке. Номер Павла Дмитриевича.

— Лика, привет, — говорит сразу без предисловий, когда беру трубку. — Бар снова открывается. Я понимаю, что ты в тот раз испугалась, но мне некогда искать новых официанток, тем более Наташа всё же уволилась. Очень надо.

Я на секунду закрываю глаза. В груди переворачивается всё при воспоминании о том вечере. Но деньги мне нужны. Срочно. У меня нет вариантов.

— Плачу на десять процентов больше.

— Пятнадцать, — выдаю на выдохе, молясь, чтобы Дмитрич меня не послал сейчас. — И деньги в конце смены.

— Хорошо, — отвечает довольно спокойно.

Собираюсь быстро. Чистая футболка, чёрные джинсы, привычный “дракончик” на голове.

Перед уходом звоню Майе.

— Эй, как ты? — спрашиваю, натягивая кроссовки и придерживая смартфон ухом.

— Да… Вроде нормально, да. Только завтра в универ… страшно. Вдруг они опять…

Я зажмуриваюсь. Эти сволочи сегодня хорошо нам всем нервы потрепали. Не знаю, что у них там случилось, но Вяземскому позвонили, он коротко ответил, и их потом будто сдуло. Однако Майе и этого хватило. Этот ублюдок Герман на неё явно глаз положил.

— Будем держаться вместе, — пытаюсь её приободрить.

Мы прощаемся, я скидываю звонок и кладу трубку в карман, решив не говорить Майе, что снова иду на смену в бар. Да и зачем ей это знать.

В баре сразу принимаюсь за работу, на ходу надев форменный передник. У Дмитрича действительно напряг с персоналом, потому что сам он стоит за баром, а его жена руководит на кухне. В зале работает только Лена и Света. Втроём мы к концу смены свалимся просто.

И посетителей довольно много уже, так что прохлаждаться некогда. Однако, хоть работы и много, чувствую я себя словно на иголках. Каждый раз звон колокольчика на входе заставляет замирать. Первые раз десять так точно.

Но на одиннадцатый я как раз записываю заказ небольшой компании ребят за дальним столиком, поэтому даже не реагирую. Поднимаю глаза уже чисто автоматически, чтобы запомнить, куда сядут новые гости, чтобы подойти к ним.

И в первую секунду мне даже кажется, что это страх со мною злую шутку играет…

Но нет. Ублюдки действительно снова здесь. Меньшим составом, но во главе со своим вожаком.

Хозяин бара, увидев их, сам напрягается, выходит из-за стойки. Я инстинктивно сдвигаюсь ближе к кухне, к заднему выходу, ощущая, как сердце начинает колотиться где-то в горле.

Но Вяземский кивает хозяину бара с лёгкой ухмылкой.

— Спокойно. Сегодня мы пришли чисто посидеть.

Дмитрич показывает рукой на свободный столик, один из лучших, а у меня тошнота подкатывает к горлу от его услужливости к подонкам, которые буквально на днях разнесли его бар. Хотя и понимаю, что делает он это из страха.

Придурки располагаются, о чём-то негромко болтая, ржут.

— И да, кстати, — окликает Вяземский Дмитрича, — хочу, чтобы нас обслужила вот эта.

Он кивает на меня и недобро ухмыляется. Вот же сволочь…