11

— Что желаете? — говорю сквозь зубы, упёршись взглядом в салфетницу на столе. Не хочу смотреть на этих придурков.

Чувствую, как каждая клеточка тела гудит от напряжения. Кладу меню, молча, подчёркнуто холодно. Внутри всё клокочет, жжёт, будто меня в печь засунули. Но я держусь. Максимально спокойная, почти каменная Лика.

— Кир, — слышу, как один из ублюдков, этот длинный, с кособоким прищуром, противно ухмыляется, — это теперь твоя сучка? Или можно попользоваться?

Холодная, липкая злость взрывается под рёбрами, но я всё равно никак не реагирую. С трудом удаётся подавить дичайшее желание всадить ручку козлу прямо в глаз. Но я сжимаю зубы и ставлю им приборы аккуратно, будто не слышу.

— Её бы отмыть сначала, — лениво добавляет другой, щёлкая зажигалкой. — Замухрышка какая-то.

Ржут в голосину. Злобно, мерзко. Я так сильно сжимаю поднос в руках, что костяшки белеют.

Моя цель — не дать им хоть каплю слабости увидеть.

Вяземский в основном молчит. Просто сидит, откинувшись на спинку стула, наблюдая за мной. Спокойно. Оценивающе. От его взгляда будто занозы под кожей, всё ныть неприятно начинает.

Они заказывают алкоголь и лёгкие закуски. Я передаю заказ и закрываюсь в уборной. Мне точно нужно несколько раз плеснуть в лицо ледяной водой, потому что щёки, по ощущениям, горят огнём, хоть на смуглой коже это не особенно заметно.

Набираю полную пригоршню воды и опускаю туда лицо, задержав дыхание. Так даже немного легче, но надолго тут задержаться не получится — в зале аврал. Да и заказ этим королям мира отнести надо.

Блин, неужто не ходится им по всем этим элитным клубам? Бар у Дмитрича тоже вполне приличный, но совсем не лакшери.

Неприятная мысль, что они пришли сюда как раз для того, чтобы покошмарить меня, вызывает неприятное покалывание в затылке. Я тут же пытаюсь отбросить её, слишком уж много чести.

Ещё раз окунув лицо в воду, я вытираюсь бумажными салфетками и выхожу. Забираю на кухне заказ и, вставив стержень в спину, снова иду к столику с ублюдками.

Ставлю на стол их коктейли, тарелки и ухожу. Надо же, почти ничего даже никто не гавкнул в ответ. Но уже через двадцать минут, когда я заканчиваю принимать заказ у соседнего столика, Вяземский окликает меня, щёлкнув пальцами.

Скотина. Я что тебе собачонка?

— Убери, — кидает коротко, указывая на тарелку перед собой.

Мудак.

Я молча подхожу, незаметно сжимая кулаки. Вдох-выдох, Лика.

Изо всех сил сжимаю зубы и забираю тарелку, пока Вяземский, откинувшись на спинку стула, поднимает руки.

Чувствую его взгляд, прожигающий мой висок. Но упорно не смотрю на него. Лучше провалюсь, чем поверну голову в его сторону.

— А послушная, — мерзко ржёт его дружок. — Команду “на колени — соси” тоже так же безропотно выполняет?

Они все ржут, я же концентрируюсь на шуме собственной крови в ушах. Чтобы вам всем пусто было, короли мира, блять.

Уже делаю шаг от столика, как вдруг слышу за спиной щелчок зажигалки и едкий запах сигареты.

Медленно оборачиваюсь, сглотнув.

— У нас не курят, — холодно говорю, встречаясь с его глазами.

Вяземский выпускает струю дыма в сторону и ухмыляется, лениво прищурившись.

— Запретишь мне, убогая?

Всё помещение бара словно сжимается вокруг нас. Лена возле соседнего столика притворяется, что сосредоточенно записывает заказ, Дмитрич делает вид, что разговаривает по телефону.

Все делают вид, что ничего не видят.

А я стою и смотрю на него, застывшая, пока внутри гремит градом злость и страх.

Я не отвечаю. Просто поворачиваюсь и ухожу. Если останусь хоть на секунду — сорвусь. Потому что терпение моё не безгранично всё же.

Они ржут ещё минуты три, потом, наконец, собираются и уходят, бросая на стол какие-то купюры на чай, которые я ни за что не возьму, как бы ни нуждалась в деньгах.

И только когда хлопает дверь, я, словно сломанная пружина, почти бегу в подсобку. Запираюсь изнутри и сползаю на холодный кафель. Дрожащими руками обхватываю голову.

Горло сводит. Глаза жжёт. Но я заставляю себя дышать медленно и глубоко.

В моей жизни случались унижения. И не одно. Далеко не одно, с таким-то детством. Но так дерьмово мне давно не было.

Но я умею с этим справляться, так что никаких слёз. Хренушки.

Когда эта жуткая смена, наконец, заканчивается, я почти волоку за собой ноги. Павел Дмитриевич суёт мне в руку деньги, быстро бормочет «спасибо» и снова отворачивается к бару.

На улице прохладно, мокрый асфальт блестит в свете фонарей. Я кутаюсь в худи, засовывая зябнущие руки поглубже в карманы, и перехожу дорогу.

Но едва я сворачиваю за угол, как останавливаюсь, будто в бетон врезавшись.

Машина. Спортивная тачка внаглую перегородила тротуар.

Лениво опёршись на капот, стоит Вяземский. Сигарета в пальцах, куртка расстёгнута.

Его глаза останавливаются на мне.

— Я тебя уже заждался, существо, — говорит он недовольно.

Холод скользит по спине, сердце обрывается куда-то в пятки. Я сжимаю кулаки в карманах худи и останавливаюсь в нескольких метрах.

— Что тебе ещё нужно? — голос звучит хрипло, почти шёпотом.

Он усмехается. Выкидывает сигарету под ноги и давит окурок ботинком, а потом отталкивается от капота и делает несколько неспешных шагов в мою сторону, заставляя окаменеть.

— Садись в машину, — кидает коротко, приказывая.

— Зачем? — спрашиваю. Внутри всё начинает дрожать. Да, чёрт возьми, я его боюсь.

Взгляд Вяземского темнеет, между бровей пролегает складка.

— Потому что я сказал. А я не люблю ждать, убогая. Шевелись давай.

— Я с тобой никуда не поеду, — на автомате делаю шаг назад, готовая броситься наутёк.

— Поедешь. Пришло время отрабатывать.