13. Викинг

Когда подъезжаем к расписным воротам в мелкую, выкрашенную медной краской, завитушку, останавливаю байк. Не могу отказать себе в некоем позёрстве: захожу на вираж и почти поднимаю мотоцикл на козла, от чего Ася оглушительно визжит, хохочет и бьёт одной рукой меня по плечу, второй же крепко держится за жилет.

— Я же чуть не свалилась! — возмущённо пыхтит, когда помогаю ей слезть на землю. — Предупреждать ведь нужно!

Смешная какая, право слово.

— Да кто об этом предупреждает? Тогда же весь эффект неожиданности испарится, это элементарно.

Кидает на меня гневный взгляд и бурчит:

— Кажется, на сегодня уж хватит эффектов, а то так и ноги протянуть можно. Я слишком молода, чтобы умирать.

Смеюсь и притягиваю её к себе, а Ася утыкается носом мне в шею, а волосы щекочут кожу.

— Я всё ещё тороплюсь, — говорю, поглаживая её по раскинувшимся по спине волосам. — Так что, сейчас заселишься, я уеду, а потом вернусь. Договорились?

Она кивает, и я отпускаю её, чтобы не провоцировать свой организм и не искушать судьбу. Да, мне сорок два, а Асе ещё нет и тридцати, но я не большой любитель загоняться по поводу далёких друг от друга годов рождения. Кажется, и кризиса среднего возраста у меня никакого не было и, дай бог, не будет. Вообще, для меня понятие возраста — весьма размытое понятие, и я стараюсь не париться. Что будет, то будет. Смерть не пугает меня, однажды я даже ждал её, но она не соизволила явиться — значит, сама виновата.

Размышляя, открепляю ремни, снимаю с байка Асин чемодан и, пресекая всякие возражения бунтующей и излишне самостоятельной феминистки, нажимаю звонок на воротах. Несколько мгновений ничего не происходит, но потом щёлкает замок, и проход открывается.

— Красиво, — выдыхает Ася, и я, в общем-то, с ней согласен.

Внутренний двор этой богадельни, словно островок покоя среди извечной суеты. Выложенная разноцветной плиткой прямоугольная площадка в обрамлении могучих сосен. Кованые лавочки, невысокие столики на витых ножках рядом, причудливо изогнутые фонари. Проходим двор — абсолютно пустынный в это время суток — и поднимаемся по ступенькам в главный корпус.

— Витя, я сама дальше. — Ася дёргает меня за руку и улыбается. — Езжай, ничего со мной не будет.

— Уверена?

— Абсолютно.

Смотрю на часы и понимаю, что больница, наверное, вот-вот откроется, а значит, мне нужно торопиться, если хочу как можно скорее увидеться с Волком и узнать, что там на самом деле произошло. Толкаю тяжёлую дверь, и мы попадаем в просторный холл, стены которого отделаны светлыми деревянными панелями. Пахнет хвоей и нагретой на солнце смолой, и я понимаю, что мне здесь нравится. Всё-таки не зря взял несколько выходных, отдых совершенно ведь не помешает.

Ставлю чемодан на деревянный пол, вскрытый блестящим лаком, и делаю шаг к Асе.

— Я вернусь, ты же помнишь?

— Ты очень доходчиво объяснил, — приглушённо смеётся и целует меня в шею. — Никуда я не денусь, правда.

— Ну, смотри мне… — Приподнимаю пальцами её подбородок, взгляд ловлю, а сам растворяюсь в лазурной синеве огромных глаз. И да, я совсем не против утонуть в них. — Я постараюсь быстрее все дела сделать, но это очень важно, потому, когда точно вернусь, сказать не могу.

— У меня путёвка на две недели рассчитана. Думаю, справишься за это время.

— Уж за две недели как-нибудь, да разгребу дела.

Она смеётся, а я быстро целую её в губы и, повернувшись на каблуках, выхожу на улицу.

Мать их, чувствую себя пацаном, до того шальная энергия переполняет. Хочется влезть на самую высокую сосну, пробежаться босиком по траве, крутить колесо и горланить песни под гитару до рассвета. Давно не ощущал себя так глупо и круто одновременно. В голове щёлкает мысль, что это — временное затишье перед бурей, и всё не может быть так хорошо, без возможности вляпаться в какое-нибудь дерьмо, но отгоняю от себя эти мысли, чтобы не портить настроение. Когда-нибудь ведь должно быть всё хорошо, не может же быть всё время плохо и больно.

Я на самом деле так привык чувствовать острую боль в душе, задыхаться от неё, лезть ночами на стену, что сейчас кажусь себе кем-то другим, но точно знаю — скоро всё вернётся ко мне, ударит под дых, срикошетит с утроенной силой, но пока чувствую этот странный покой на сердце, могу расслабиться.

Пока иду через широкий двор к мотоциклу, думаю о том, что Ася удивительно влияет на меня — рядом с ней до странного легко дышится. И ради этого ощущения — весьма, кстати, эгоистичного — готов на многое. Даже поменять свою жизнь.

Я однажды стал фаталистом — так проще живётся, потому отвык загадывать на будущее. Каждый день — как последний, чем не философия? Но, встретив Асю, мне впервые захотелось думать о будущем, а не только раз за разом переваривать прошлое и спасаться работой.

***

Невысокое двухэтажное здание почти затерялось среди деревьев, и, глядя на него, так сразу и не скажешь, что это больница. Выкрашенный бледно-голубой краской фасад, колонны по обе стороны от входа, несколько ступенек с облупившимися краями — здесь всё говорит о запустении, и только сосны, стремящиеся ввысь до бесконечности, умиротворяют. И как Волк здесь оказался? Понимаю, что он за свою жизнь, полную кровавых сражений и свиста пуль над головой видел госпитали разной степени неустроенности, где главным было — выжить, и спасали лишь руки врача, а не респектабельность клиники, но сейчас мы не на войне.

— Мужчины, вы куда? — раздаётся скрипучий женский голос за спиной, когда я иду по коридору мимо ряда дверей, разыскивая хоть одну живую душу в этой юдоли здоровья. — Часы посещения ещё не начались!

Разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и вижу перед собой невысокую пожилую женщину в кипенно-белом халате. Её седые, точно снег, волосы собраны в тугую гульку на макушке, а в бледно-голубых глазах с покрасневшими веками плещется живой ум и любопытство.

— Мне к Волкову Ивану, — говорю, а женщина — врач, наверное, — хмурится и внимательно смотрит на меня, сохраняя молчание.

Неприятное подозрение царапает горло, но я молчу, потому что не хочу говорить о том, что тревожит. Понимаю, что чужая смерть — вещь неизбежная, но я устал хоронить тех, кто мне дорог.

— А вы ему кем приходитесь?

— Друг и начальник.

Кивает своим мыслям, продолжая внимательно меня рассматривать, а я чувствую себя, словно под лучами мощного рентгена.

— Но не родственник?

— Нет, у него и нет никого.

— Когда нет никого, это плохо. Но к пациенту нельзя сейчас, он после операции, — говорит наконец, а у меня такая радость бешеная на душе, что хочется подпрыгнуть до потолка.

Значит, жив, чертяка! Жив!

— Тогда мне нужно поговорить с его лечащим врачом, хирургом, анестезиологом — с кем угодно.

Она тихо смеётся, а вокруг глаз собираются морщины и разбегаются в стороны лучами внутреннего солнца.

— Я вам подойду? — спрашивает, устало вздохнув. — Ярославцева Нина Павловна, хирург, оперировавший вашего товарища, собственной персоной.

Улыбаюсь и потираю ноющую шею. Только сейчас понимаю, до какой степени был напряжён, аж все мышцы свело. А ещё мне нравится эта Нина Павловна — бойкая старушка, по всему видно.

— Ещё как подойдёте, — отвечаю, и делаю шаг вперёд. — Я Виктор Андреевич Жданов.

Она пожимает мою ладонь. Весьма, кстати, крепко, почти по-мужски — несмотря на почтенный возраст, у этой женщины силы и энергии хватит на десятерых, без вариантов.

— Тогда, Виктор Андреевич, прошу следовать за мной. — Нина Павловна указывает рукой на одну из дверей. — Тяжёлая нынче смена выдалась, можно и посидеть немного в тишине кабинета.

Она говорит ещё о чём-то, но я почти не слушаю, потому что мне не терпится узнать, как там Волк. Я же ради этого приехал, а не ради болтовни с приятной старушкой. Хотя, глядя на эту женщину, о старости даже не задумываешься, настолько она полна кипучей энергии, а светло-голубые глаза с покрасневшими от вынужденной бессонницы веками светятся, кажется, изнутри.

— Присаживайтесь, молодой человек, — говорит, проходя за заваленный бумагами стол. Ха, давно меня так никто не называл.

Принимаю приглашение и вмещаю зад на узком стуле, а Нина Павловна надевает очки в роговой оправе и принимается перекладывать одну папку за другой. В итоге, найдя нужную, раскрывает и несколько минут читает, а я складываю руки на груди, закидываю ногу на ногу и жду, когда она прервёт молчание. Я давно уже очень взрослый мальчик, но старших привык уважать. Тем более, что от этой женщины зависит судьба моего друга.

— Итак, Волков Иван Алексеевич, сорок три года, — задумчиво произносит и кидает на меня быстрый взгляд поверх очков.

— Он самый.

— Открытая черепно-мозговая, множественные ушибы мягких тканей, раздробленная берцовая кость, и ну и ещё, по мелочи.

Она продолжает перечень увечий на теле пострадавшего, а я закипаю внутри, представив, что пришлось пережить Волку в мирное время. И какая собака это с ним сделала, скажите на милость? Кулаки чешутся — хочется вскочить и что-нибудь разбить. Или кому-нибудь проломить череп — желательно тому, кто причастен, чтобы на своей шкуре испытал всё, что наворотил.

— Молодой человек, вы меня слушаете?

Фокусирую взгляд на уставшем лице Нины Петровны и снова замечаю сеточку глубоких морщин вокруг глаз и губ. Ей лет семьдесят, наверное, но о пенсии, наверное, и не размышляет.

— Задумался, простите.

— Мы сделали всё, что в наших силах, но, сами понимаете, финансирование провинциальных клиник очень скудное…

И да, я понимаю, куда она клонит, но не могу осуждать — к сожалению, в нашей жизни деньги решают если не всё, то очень и очень многое.

— Об этом не беспокойтесь, возмещу все затраты на медикаменты и материалы. Выпишите счёт или наличку привезу, сколько требуется.

Мне действительно не жалко этих чёртовых бабок, лишь бы они помогли поставить Волка на ноги.

— Хорошо, — кивает, нимало не смущаясь, и что-то быстро размашисто пишет на листе бумаги. — Я бы, конечно, рекомендовала вам перевезти пациента в клинику классом повыше, но, боюсь, пока это исключено — слишком уж слаб, может не пережить. Потому ещё пару недель он проведёт у нас, а там посмотрим.

Принимаю из рук врача бумажку с написанной в специальной графе суммой. Ха, я думал, больше запросит, ещё божеские расценки здесь, в провинции.

— Нина Павловна, скажите честно: есть у Волка шансы?

— Не знаю, как там, у опасных лесных хищников, а у вашего друга прогнозы весьма утешительные. — Она мягко улыбается, снимает очки и кладёт их на стопку папок. — У меня сорок лет непрерывного стажа, и я ни разу ещё не ошиблась, когда дело касается вариативности смерти пациента. Да, к сожалению, не всех удалось в этой жизни спасти, но ваш друг вряд ли пополнит моё личное кладбище.

Благодарю за хорошие новости, а Нина Павловна отмахивается, точно в её работе нет ничего особенного. Просто спасает каждый день людей, какая ерунда. В самом деле.

Обещаю в ближайшие пару часов перевести нужную сумму на счёт больницы — ты гляди, официально всё как — и интересуюсь, когда можно будет увидеться с Волком.

— Думаю, не раньше чем через пару дней. Всё-таки в реанимацию даже министра не пущу, у нас с этим всё строго. Да и в ваших, думаю, интересах, Виктор Андреевич, чтобы друг как можно скорее на ноги встал. Потому запаситесь терпением и ждите звонка — вам сообщат, когда посещение представится возможным.

Поднимаюсь на ноги, понимая, что больше мне здесь делать нечего.

— Виктор Андреевич, — окликает меня в шаге от выхода, — всё обязательно будет хорошо.

И, чёрт возьми, этому божьему одуванчику со стальным стержнем внутри я верю.

Всю обратную дорогу до “Солнечных просторов” не могу выкинуть из головы навязчивые мысли, что Волк не просто так оказался в этой сосновой глуши — что-то его сюда привело. Разговор с кем-то? Важная встреча? Свидание?

От последнего предположения улыбаюсь про себя — никогда Волк не проедет ради бабы, даже самой бриллиантовой, дальше ста метров, не тот склад характера. Тогда что? И эта чёртова неизвестность мучает и свербит внутри. Как бы прожить эти несколько дней и не наломать дров? С психу я на многое способен.

Вдруг понимаю, что, если проведу эти несколько дней с Асей, возможно, ничего фатального делать-то и не захочется.

Я никогда не хотел сближаться с женщинами — от этого слишком много проблем. “Бразерс”, друзья, хороший табак, виски и моя боль — вот всё, что нужно в этой жизни для полного счастья. Но Ася как-то дивно вписывается в проекцию моего мира. Странно даже думать о таком, но я хочу быть с ней, а не только в ней. Чудны дела твои, Господи.

Когда подъезжаю к уже знакомому входу в “Солнечные просторы”, ворота оказываются открыты. Внутри бродят немногочисленные отдыхающих, но Аси среди них нет. Припарковавшись и ступив на территорию, замечаю обращённые в мою сторону взгляды — женские, кстати, но наплевать. С ранней юности привык к повышенному вниманию барышень, этим меня уж и не удивишь. Привычка — то, что способно примирить тебя с миром.

Иду, выглядывая Асю, но бесполезно — снова где-то спряталась. Наверное, отдыхает с дороги или ещё что-то. Собственно, торопиться некуда, для начала нужно оформиться здесь на официальных основаниях — всё равно ведь планировал отдохнуть и провести эти несколько дней со своей валькирией. Главное, подальше от шума и суеты, ибо надоело.

— Добрый день, барышня, — говорю рыжеволосой девушке за стойкой администратора. Она бросает на меня почти испуганный взгляд, но быстро берёт себя в руки и растягивает губы в улыбке. — Вот решил отдохнуть в вашем чудном заведении.

Понятия не имею, можно ли сюда заселиться без путёвки или какого-то предписания, но, судя по выражению лица администратора, здесь возможно всё. Вот и чудесно.

— У нас есть несколько свободных номеров, — говорит, продолжая улыбаться. Хочется её попросить так не напрягаться, а то губа может треснуть, но одёргиваю себя. Боюсь, не оценит заботы и юмора. — Какой номер интересует: одноместный, двухместный, а может быть, отдельный домик со всеми удобствами?

А что? Мысль об отдельном домике, куда смогу заманить валькирию, очень даже симпатичная. Уж как пацан лазить к ней в окно ночами мне точно не улыбается — хочу, чтобы она круглосуточно была рядом. Почему-то это стало для меня почти навязчивой идеей.

— Давайте отдельный домик.

— Одноместный или для компании?

— Для двоих, — бросаю короткое, а администратор кивает и берёт мой паспорт.

Когда все документы оформлены, забираю ключи и интересуюсь:

— К вам сегодня девушка заселилась, Анастасией зовут…

— Извините, но информацией о постояльцах мы ни с кем не делимся.

— Даже с другими постояльцами?

— Ни с кем! — отрезает и даже слегка хмурится. Прямо секретная организация какая-то, а не лесной дом отдыха в глуши.

Ну и чёрт с ними, сам разберусь. Даже если для того, чтобы найти Асю мне придётся взломать все номера в этой богадельне, взломаю.

Кладу ключ в карман, и направляюсь к своему временному жилищу на ближайшие несколько дней, следуя указаниям грозной исполнительной барышни.

Нет, всё-таки здесь охренеть как здорово, особенно, если учитывать, что где-то рядом моя валькирия. Чёрт знает, что происходит, но я не могу перестать думать о ней. Какое-то долбанное наваждение, не иначе, и мне совсем не хочется менять это. Втюхался как пацан и доволен. Башкой тронулся, без вариантов.

А вот и домик — снаружи не такой уж и маленький. Оглядываюсь по сторонам и вдруг замечаю светловолосую макушку в окне соседнего домика. Ага, попалась.

Нет, вообще-то я не маньяк, но рядом с Асей начинаю на него смахивать. Бросаю затею открыть дверь своего домика и иду туда, где увидел валькирию. Подхожу к окну и несколько минут просто стою, наблюдая за тем, как она переодевается. Сквозь тонкие шторки всё видно, но Ася, наверное, этого не понимает. Зубы сводит от того, что кто-то другой, посторонний, мог оказаться сейчас на моём месте и видеть это совершенное тело в чёрном кружевном белье.

Ася вертится перед большим зеркалом, уверенная, что никто её не видит, а мне и лучше — ничего не имею против незапланированного стриптиза, хоть и не могу дать гарантии, что долго вытерплю на месте зрителя.

Ася тем временем поворачивается спиной к зеркалу, грациозно наклоняется и достаёт из чемодана какую-то тряпку. Надевает через голову тёмно-синее платье, и оно струится до самого пола. Мать их, даже дыхание перекрыло от такой красоты.

Стучу в окно, потому что сталкер — явно не мой путь. Ася подпрыгивает на месте, поворачивается и чуть не падает, запутавшись в длинной юбке. Смеюсь, глядя как расширяются голубые глаза, когда она понимает, что это я. Подбегает к окну, дёргает за ручку, а я слежу за её движениями, как долбанный девственник, точно бабу никогда не видел.

— Ты вернулся, — говорит, когда окно распахнуто, а Ася опирается на подоконник. Наши лица на одном уровне, и она проводит пальцами по моему лбу, щекам, будто не верит, что я настоящий. Мне и самому кажется, что валькирия — грёбаный мираж, способный растаять в любую минуту.

— Я же обещал.

Она смеётся и снова срывает резинку с моих волос. Фетишистка, не иначе.

— Мужским обещаниям нужно верить осторожно, если вообще можно, — говорит, и странная глубинная тоска слышится в голосе. — Давно тут стоишь?

— Достаточно.

Мне не понравилось то, что услышал за словами, прочёл между строк. Почему она ушла от мужа? Он её предал, изменил, причинил боль каким-то поступком? Скорее всего. И мне до чёртиков хочется посмотреть на мужика, который нашёл в себе смелость обидеть такую женщину.

— Зайдёшь? — спрашивает, отвлекая от странных желании начистить харю совершенно постороннему мужику.

— Приглашаешь?

— А если нет, уйдёшь? — Она очень серьёзна в этот момент, а я чувствую, что от моего ответа многое зависит.

И я прислушиваюсь к себе, своим ощущениям и понимаю, что никуда я уже не денусь.

— Отойди в сторону, — прошу, а Ася удивлённо округляет глаза, но слушается. Хорошая девочка.

Подтягиваюсь на руках и через пару мгновений оказываюсь в небольшой комнате, а Ася совсем рядом. Руку протяни и коснёшься светлых волос, совершенного тела — такого гибкого и отзывчивого.

— Я думал, ты ещё утром в лесу всё поняла, — усмехаюсь, а Ася фыркает и делает шаг назад.

— Вдруг я неправильно оценила ситуацию… — говорит, а я пожимаю плечами и снимаю с себя кожаный жилет. Он падает на пол, тихо позвякивая. — Вдруг для тебя это обычное дело: трахать девушек на мотоцикле и больше в их жизнь не возвращаться.

— Ага, так и есть. — Следом на пол падает моя футболка. — Это моё хобби и истинное призвание. Ты не знала?

— Догадывалась.

Ася подхватывает мою игру, и вот уже синее платье падает на пол и складывается вокруг ног волнами.

— Умная девочка, догадливая.

Расстёгиваю ремень на брюках, молнию и избавляюсь к чертям от тесной одежды.

— Не без этого, — усмехается и снимает бюстгальтер.

Мать моя, я сейчас башкой двинусь от этих игрищ и её готовности идти со мной на любую авантюру.

— Я говорил тебе, что ты охрененная, моя валькирия?

Она тихо смеётся, а я за один длинный шаг преодолеваю разделяющее нас расстояние. Воздух в комнате, кажется, наэлектризован и трещит, а у меня кожа на ладонях зудит адски, настолько сильно хочется прикоснуться к Асе, но не тороплюсь — мне нравится продлевать эту муку.

И тут она говорит то, от чего моему терпению приходит конец:

— Поцелуй меня.

Она произносит это точно таким же тоном, как тогда, в оживлённом коридоре "Бразерса", и мою крышу срывает напрочь.

— Ну, смотри, сама напросилась, отважная женщина.

И, не дав шанса что-то ответить, сминаю её губы поцелуем, не в силах быть нежнее или аккуратнее. Рукой фиксирую голову, зарываясь пальцами в шёлк волос, а второй обнимаю за талию и крепче прижимаю к себе. Ася приглушённо стонет, закидывает одну ногу на мою талию, а у меня внутри первобытный зверь рычит и требует выпустить его на свободу.

Ася стонет, когда кусаю её нижнюю губу, и мне даже на минуту кажется, что это от боли, что перестарался, но руки, лихорадочно поглаживающие мою кожу на спине, гибкое тело, извивающееся в моих объятиях, подсказывают, что стон этот — от удовольствия, и большего мне знать и не нужно.

Кровать совсем рядом, потому толкаю Асю в её сторону, и мы падаем, ещё не до конца обнажённые, но от этого все ощущения кажутся острее и волнительнее. Выравниваюсь, опираясь коленями на кровать, поглаживаю шелковистую кожу на стройных бёдрах. Их молочная белизна контрастирует с загаром на моих руках, а многочисленные татуировки подчёркивают разницу между нами. Под моими прикосновениями Ася вздрагивает, и я заглядываю в глаза, подёрнутые дымкой желания, и борюсь с собой и своей неистовой потребностью мгновенно оказаться в ней. Нет уж, быстро не хочу, хочу насладиться Асей сполна.

— Ты же понимаешь, что теперь не избавишься от меня, даже если очень захочешь? — спрашиваю, пока мои пальцы путешествуют вдоль внутренней поверхности бедра и достигают наконец заветной цели.

Ася кивает и закусывает нижнюю губу, а я шумно выдыхаю, потому что ничего более сексуального, чем эта женщина в жизни своей не видел. Меня заводит в валькирии абсолютно всё — даже как дышит.

Когда пальцы добираются до заветного места на её теле, Ася всхлипывает и закрывает глаза.

— Ася, смотри на меня, — прошу, почти приказываю, и она слушается. — Я хочу видеть твой взгляд.

Она кивает, а я с ума схожу от тумана, заволакивающего голубые озёра.

— Не мучай меня, — просит, всхлипывая, а я улыбаюсь, поднимаю её ногу и покрываю медленными, бессовестно провокационными поцелуями, кожу. — Витя, я хочу тебя.

Выдыхает, а я понимаю, что и сам на пределе, но сегодня не будет быстро. Пусть весь мир катится ко всем чертям, я буду любить эту женщину долго, даже если сердце остановится.

— Хочет она… — говорю, лаская клитор сквозь тонкое кружево белья, а пальцы дрожат. Как юнец, право слово, но мне нравится чувствовать это в себе. Будто бы нет боли и страха, есть только валькирия, истекающая обжигающими соками от моих прикосновений, а больше ничего в этот момент и не нужно.

Ася выгибается дугой, когда нащупываю особенно чувствительную точку на теле, а я улыбаюсь. Мне нравится, что она не робкая девочка, краснеющая от любого взгляда, а вот такая — смелая, открытая и готовая принять всё, что готов ей предложить. А предложить мне хочется очень и очень многое.

— Ты красивая… и такая сладкая, — говорю, а Ася крепче сжимает ноги на моей талии, словно подталкивая к пропасти. — Мне хочется подарить тебе весь чёртов мир.

— Подари мне себя, — говорит срывающимся от эмоций голосом, и это красноречивее всех слов на свете.

Я не знаю, кому в этой Вселенной было угодно, чтобы мы встретились именно сейчас — женщина с разбитым сердцем и мужчина с выжженной болью душой, но я совсем не против.

Да пошло оно всё к чертям! Снимаю с Аси это кружевное безобразие, мешающее насладиться в полной мере её телом. Сам раздеваться не тороплюсь, потому что знаю — стоит мне освободиться от белья, не смогу устоять. Просто трахну валькирию, но пока мне хочется сделать хорошо ей.

— Ты мне доверяешь? — спрашиваю, а Ася медленно кивает и убирает со лба светлую прядь. — Ничего не бойся, хорошо? Я не причиню тебе зла.

Она непонимающе смотрит на меня, а я спрыгиваю с кровати, вытаскиваю ремень из петель брюк и возвращаюсь к кровати.

— Будешь меня бить? — интересуется, но в голосе нет страха, только любопытство.

— Я женщин не бью, даже если они очень плохо себя ведут. Позволишь?

Я обязан спросить, потому что эти игрища должны быть абсолютно с обеих сторон добровольными, и какими бы ни были мои пристрастия в сексе, не имею права заставлять и неволить.

Но вместо ответа Ася протягивает руки и очень серьёзно смотрит мне в глаза, и эта абсолютная доверчивость почти доводит до инфаркта.

Именно сейчас я, кажется, в полной мере осознаю, что эта женщина — моя. Отныне и навсегда.