14. Ася

Я протягиваю руки, хотя ведь боюсь до одури. Но не того, что Викинг может меня обидеть или причинить боль — почему-то в это не верю, хоть убей, не такой он человек. Боюсь, что могу не оправдать его ожиданий. Он же, наверное, привык к женщинам раскованным и в чём-то даже бесстыжим, а я что? Примерная жена, секс в жизни которой был строго по расписанию, в тёмной комнате, в полной тишине и под одеялом. Я знала, что это не очень правильно — всё-таки не дура, но у нас с Сашей всё было именно так, и я не спорила. Однажды заикнулась о каких-то желаниях, намекнула на то, что хотелось бы разнообразия, но в ответ получила презрительный взгляд и снисходительную усмешку. На том и порешили.

И, чёрт возьми, сейчас совершенно не могу понять, почему терпела. Зачем мне это было нужно? С какого перепуга решила похоронить себя рядом с тем, кто не ценил меня и не горел желанием выслушать? Потому что так нужно? Кому? Как оказалось, мне это нужно меньше всего — жаль, поняла это далеко не сразу.

А ещё очень интересно: не встреть я Викинга, разрубила бы этот полусгнивший узел семейной жизни или так бы и ждала от этой жизни, не пойми чего? Загадка.

— Я буду аккуратен… во всяком случае, очень постараюсь, — говорит тем временем Викинг, а я слежу за его ловкими движениями, когда оборачивает кожаный ремень вокруг моих запястий и застёгивает пряжку.

Такое необычное чувство — ощущение полной покорности тому, кто тебе так неожиданно стал дорог. И это не психологическая зависимость, не протест всему миру и глупая надежда на то, что кто-то способен измениться, как с Сашей. Это настоящее, глубинное доверие сильному мужчине, с которым ничего не страшно и можно чувствовать себя, словно за каменной стеной. И да, мне нравится чувствовать это сейчас, так правильно и нужно.

— Я тебе верю.

Он усмехается и целует меня в губы — жарко и неистово, и у меня кружится голова, до того это кажется естественным и верным. По мере того, как поцелуй становится всё откровеннее, внизу живота сворачивается тугой узел, а лёгкая дрожь проходит вдоль позвоночника. Мои руки связаны, а я прижимаюсь к Вите ближе, чтобы кожей чувствовать его тепло и слышать оглушительное биение большого сердца.

— Не торопись, — отрывается от моих губ и нежно проводит пальцами по скулам, губам, очерчивает линию подбородка, спускается ниже.

Когда сжимает отвердевший сосок и принимается поигрывать им, пропуская между пальцами, я всхлипываю, потому что не могу терпеть эту пытку его прикосновениями. Со мной такое точно впервые — кажется, готова вспыхнуть только от одного его взгляда, не говоря уже об откровенных касаниях и поцелуях.

Осторожно укладывает на спину, разводит мои ноги в сторону и проводит вдоль тела ладонями, а я всхлипываю и стону, злясь, что руки связаны, и я не могу участвовать в процессе. Ну, ничего, я ещё от отомщу, обязательно, а Викинг тихо смеётся, глядя на меня и нависает сверху, упираясь руками по обе стороны от моей головы.

— Хочешь меня? — спрашивает, а я киваю, обнимая его за талию ногами, и приподнимаю тело, потираясь о Викинга обнажённой и ставшей сверхчувствительной грудью. Сгибаю руки в локтях и царапаю его живот ногтями, а он тихо смеётся.

Сейчас мне необходимы губы, ласкающие мою кожу, руки сжимающие и почти причиняющие боль, его член, в конце концов. Я хочу чувствовать его в себе — всего и без остатка. Как тогда, в лесу.

Викинг появился в моей жизни и превратил меня в нимфоманку, но я не возражаю — с ним, понимаю это, могу быть любой: распущенной и скромной, отвязной и недоступной — такой, какой не позволяла быть себе даже в мыслях. Он, уверена, поймёт всё, и от этого так тепло на сердце становится, что хочется плакать. Это хорошие слёзы, правильные — они душу очищают и стирают ненужную память о прошлом.

Будто прочтя мои мысли, угадав желания, он мучительно медленно прокладывает дорожку из поцелуев вниз, и останавливается лишь, когда добирается до груди. Обхватывает до боли чувствительный сосок горячими губами, втягивает, слегка прикусывает, а из меня на волю рвётся всхлип, и я почти готова разрыдаться от переполняющих эмоций. Викинг терзает мою грудь умелыми прикосновениями, обжигающими поцелуями, а я в шаге от того, чтобы кончить только от одних касаний.

— Мать моя, ты невероятная, — говорит между поцелуями, а меня на части разрывает. — Если продолжишь так реагировать на любое моё действие, я в трусы спущу.

Его угроза веселит, но и наполняет ощущением безраздельной власти над этим сильным мужчиной. Викинг, вопреки своим словам, не торопится входить в меня, а вместо этого целует живот, спускаясь всё ниже, а я замираю, догадавшись, что именно он намерен сейчас сделать со мной. Ой, мамочки…

— Витя… Витя, постой! — Пытаюсь вырваться, но он держит меня крепко за бёдра, не высвободиться. Чёрт, я же никогда, ни с кем… ой.

— Лежи смирно, — просит и прикусывает кожу на животе. Совсем легко, но меня дугой выгибает.

Все мысли вылетают из головы, оставив после себя ватный вакуум, наполненный искрящимся светом, когда Викинг целует внутреннюю сторону бедра, всё ближе подбираясь к средоточию женственности. Разводит ноги ещё шире, кладёт их себе на плечи и осторожно целует внешние губы. Господи ты боже мой… Из груди вырывается стон, и я, кажется, даже кричу, когда ловкий язык мучает и терзает, то жёстко врываясь внутрь, то едва скользя около. Вскоре и длинные пальцы вступают в игру, находят внутри какую-то точку, о существовании которой, кажется, даже не догадывалась. Мамочки, так вообще бывает или я просто сошла с ума? Или сплю? Ох…

Когда первая волна оргазма выбивает из меня последние крупицы здравого смысла, я мечусь на кровати, пытаясь то ли оттолкнуть своего мучителя, то ли придвинуться ещё ближе. Я плохо понимаю, что вообще происходит, но Викинг не унимается, и продолжает насаживать меня на пальцы, доводя до какой-то критической точки, подводя к той черте, за которой находится моя погибель. Кажется, сердце не выдержит, но новая волна удовольствия пронзает насквозь, заставляя забыть обо всём на свете. Возможно, у меня случился инсульт или взрывом разнесло все внутренние органы, но я выкрикиваю в разноцветный, слишком яркий космос имя Викинга и затихаю.

— Ой… — говорю, когда рассудок медленно, но уверенно возвращается ко мне. — Что это было?

— Оргазм, наверное, — смеётся.

Он оказывается рядом, прижимает мою голову к широкой груди, гладит по волосам, а я ощущаю что-то твёрдое сбоку, и это “что-то”, чувствую это, настойчиво требует внимания к себе, но руки связаны и прижаты к груди, и я не могу даже дотронуться до горячего и пульсирующего органа.

— Возьми меня, — прошу, когда дрожь проходит, и я снова могу связно мыслить. — Я сейчас умру, если ты не войдёшь.

Он усмехается и достаёт из-под подушки шуршащий блестящий пакетик. Ты гляди, заботливый какой, и когда только успел заначку сделать? Вдруг задумываюсь, что совсем была бы не против родить ребёнка. От Викинга… Почему-то мне кажется, из него получился бы хороший отец. Прикусываю язык, чтобы в порыве нежности не ляпнуть о своём желании, которое и меня, если честно, порядочно пугает. Мы знакомы всего ничего, полтора раза переспали, а я о таком думаю. Глупая какая-то, невменяемая просто.

— Ася… что ты со мной делаешь? — спрашивает, нависая надо мной и устраиваясь меж разведённых в стороны ног. — Появилась в клубе, заставила все принципы по звезде пустить, в душу и мысли влезла. А теперь ещё и страстью своей с ног сшибаешь…

Прислоняется лбом к моему и прерывисто дышит, а я молчу, потому что не хочу глупой болтовнёй разрушить момент. Почему-то мне кажется, что Викинг не из тех, кто так легко говорит о чувствах.

— Расслабься, — просит, хотя, кажется, я и так превратилась в дрожащий кисель.

Викинг входит медленно, неторопливо, хотя, судя по всему, ему стоит это больших усилий.

— Мать их, — выдыхает, войдя на всю длину и замерев на мгновение. — Такая горячая…

Крепче обхватываю его талию ногами, а Викинг, почти теряя над собой контроль, с каждой секундой увеличивает темп, и вот мне уже кажется, что я попала в безумный водоворот, из которого нет ни сил, ни желания выбираться.

Снова оргазм накатывает волнами, уносит сознание прочь, а Викинг добивает меня, нашёптывая на ухо, насколько я прекрасна, и это доводит до высшей точки наслаждения. Лечу в пропасть, не боясь разбиться, потому что знаю — там, внизу, меня подхватят заботливые сильные руки.

И уже почти разбившись, слышу своё имя, сказанное охрипшим голосом, и Викинг делает последние толчки и замирает. Я смотрю сквозь молочно-белую пелену на него, и кажется, что никогда не видела человека красивее, чем он.

Я не знаю, что нас ждёт дальше, но воспоминания об этом мужчине — то, что будет согревать моё сердце всегда.

— Охренеть, — выдыхает Викинг и ложится рядом.

— Согласна.

Он хрипло смеётся, а татуированная грудь вздымается и опадает в такт прерывистому дыханию. Протягивает руку, гладит меня по щеке, а я убираю налипшие на высокий лоб русые волосы.

— Мне кажется, я сдох к чертям собачьим.

— Значит, мы сделали это вместе.

— Вместе… — говорит, и взгляд его мрачнеет.

Мне не нравится то, что мелькает в стальных глазах, и я переворачиваюсь на бок, а Викинг освобождает меня от кожаных оков.

— Всё хорошо? — спрашиваю, потирая слегка покрасневшие запястья.

Викинг молчит и гладит меня по плечу — неторопливо, о чём-то размышляя, а я чувствую, что начинаю злиться. Если он мне сейчас скажет, что у него есть с кем-то отношения — серьёзные, длительные, или начнёт заливать, что мы разные люди, и он не должен портить мне жизнь — ну, всю ту хрень, которой любят прикрываться мужики, получившие от женщины своё и мечтающие поскорее от неё избавиться, — я его убью. Ну, покалечу так точно.

— Всё отлично, — усмехается и целует меня в ладонь. — Просто… скажи мне: ты действительно хочешь быть со мной? Я не очень люблю ходить вокруг да около.

Мне не нужно много думать, чтобы ответить на этот вопрос.

— Да, хочу.

Мне тоже хочется, чтобы между нами не было тайн и недомолвок, потому что любая ложь, равно как и скрытая правда, рано или поздно способна разрушить всё.

— Я бы мог сейчас завести унылую песню о том, что я тебе не подхожу по многим причинам. Ещё мог бы сказать, что у меня почти нет времени на отношения — нормальные — из-за работы и много чего ещё, но ты мне нравишься. Потому я буду пытаться выжать из себя максимум.

Я слушаю его, а на лице глупая улыбка сама собой расползается.

— Я, знаешь ли, тот ещё подарок, — говорю, пододвигаюсь ближе, закидываю на Викинга ногу и принимаюсь загибать пальцы: — Боюсь грозы до тошноты. Ещё даже не развелась, кстати. Татуировку хочу сделать, иногда могу выпить лишнего. Но я тоже постараюсь, как ты говоришь, выжать из себя максимум.

— Насчёт мужа, кстати, — говорит, а я чувствую, как напрягается рука, лежащая на моей спине. — Детей, как я понимаю, нет.

Вздыхаю и крепче обнимаю Викинга за шею.

— Правильно понимаешь.

— Не буду спрашивать, почему, но это облегчает ситуацию с разводом. Скажи мне только: ты окончательно решение приняла? Не передумаешь?

— Нет уж, не передумаю, — фыркаю, представив, как после всего случившегося, возвращаюсь к Саше. — Я вообще своих решений не меняю.

Хмыкает и расслабляется. Неужели и правда, думал, что я могу с ним вот так предаваться любви, а потом бежать к мужу обратно? Странный — мужчины — народ.

— Не зря я тебя валькирией назвал, такая ты и есть.

— А ты? Раз пошла такая пьянка, поделись и ты… жёны, дети, многочисленные любовницы.

В ответ — долгая пауза, за время которой уже успела напридумывать себе разнообразных страхов.

— Есть не хочешь? — вдруг спрашивает, садясь, а я смотрю на него снизу вверх и не могу понять, что происходит. — Что-то я голоден, как волк.

Мне кажется или я что-то не то спросила? Но ведь должна же знать и понимать, во что ввязываюсь, и чем всё это может закончиться.

— Ну, пойдём, поедим, раз голоден, — говорю, слезая с кровати.

Ой, что-то мне всё это не нравится. И почему я у Полины и её парня — Брэйна — не выяснила подробности жизни Викинга?! Вот сейчас окажется, что у него пятеро детей и три жены в разных городах спрятаны, супруга дожидаясь, вот будет номер.

Но я не хочу прятать голову в песок и снова делать вид, что всё хорошо и нормально. Если и заводить новые отношения так скоро, то нужно знать, во что влезаю.

Понимаю, что для начала мне нужно сходить в душ, и там, стоя под водой, подумать хорошенько, чем может закончиться наша прогулка в поисках еды. Вдруг это конец? Вдруг узнаю что-то такое, с чем не смогу смириться? Не хочу быть ничьей любовницей — от одной мысли о таком развитии событий наизнанку выворачивает. Нет уж, лучше сдохнуть в одиночестве, чем в этот грязный омут нырять с головой. Конечно, вытравить Викинга из души будет очень тяжело, но возможно. Главное — захотеть, и тогда всё получится.

Нет, всё-таки почему-то не верится, что он может быть настолько двуличным и подлым, это я, наверное, на воду дую, но его состояние внушает опасение — слишком встревоженным показался после моего вопроса, словно я влезла без спроса на ту территорию, где мне не место.

— О чём задумалась? — спрашивает, подойдя сзади и прижимая к горячему телу. Чёрт возьми, у него снова эрекция… Ну вот как противиться, когда его руки, кажется, знают моё тело лучше, чем знаю его я сама. — Я чем-то тебя обидел?

Нет, абсолютно ничем, кроме того, что побледнел и засуетился, когда я о жене и детях спросила, а так больше ничего. Глупость какая, в самом деле. Да и не обида это, лёгкая паника всего лишь.

— Мне нужно в душ, — говорю, пытаясь придать своему голосу больше твёрдости, но когда колени дрожат от умелых ласк, не очень-то и получается.

Я размазня, самая настоящая, и с этим ничего не могу поделать.

— И мне нужно в душ, — тихо смеётся и целует в плечо, оставляя влажный след на коже, а меня будто током пронзает.

Не успеваю ничего сообразить, а Викинг подхватывает меня на руки и тащит к двери в ванную комнату.

— Витя! Поставь меня, — визжу, как умирающий поросёнок, но хохот уже рвётся на волю, и я ничего не могу с ним поделать. — Извращенец бородатый, отпусти!

— Ага, мечтай дальше, — хохочет и щекочет кожу бородой.

Ладно, чёрт с ним, обо всём плохом буду думать потом, а сейчас Викинг — только мой, и ничего другое меня не волнует. Во всяком случае, пока.

***

Мы едем по широкой трассе — подальше от всего мира, в поисках закусочной, где можно будет спокойно поговорить и просто насладиться моментом. Длинный подол синего платья норовит натянуться парусом на сильном ветру. Одной рукой пытаюсь удержать трепещущую тряпку, а второй держусь за талию Викинга, чтобы не улететь в кусты. Не понимаю, куда Витя так гонит, но под руку не лезу. Всему своё время, хотя мне и не терпится узнать о кое-каких подробностях его жизни. И если он решил что-то от меня утаить, дам в глаз — он меня ещё плохо знает.

— Ну ты и лихач, — говорю, когда Викинг паркует свою махину возле неприметной закусочной на въезде в какой-то крошечный городок.

Белая вывеска открепилась с одной стороны и болтается на ветру, возле входа кучкуются какие-то мужики странной наружности, а пара чахлых кустиков, явно не справляются с ролью озеленения и благоустройства территории. Интересно, у работников сего чудного заведения хоть санитарные книжки имеются? Тьфу, о чём я думаю? Не травить же Викинг меня сюда привёз? Вряд ли ему нужна любовница с дизентерией — ни уму, ни сердцу, в самом деле.

— Был бы один, ещё быстрее бы ехал, — говорит, беря меня за руку. Моя ладонь в его татуированной лапище кажется очень узкой и тонкой, хотя я не очень-то и хрупкая, однако рядом с Викингом кажусь себе почти Дюймовочкой. — Пойдём?

Согласно киваю, и мы направляемся ко входу, возле которого припаркована парочка мотоциклов и выкрашенный в полуночно-синий пыльный внедорожник.

— Что это за место? — спрашиваю, когда переступаем порог сего райского местечка с весьма поэтическим названием: "У дороги". Логично, однако, не придерёшься.

Внутри оказывается довольно чисто и даже в чём-то мило, и пахнет приятно, а не скисшей капустой и сгоревшими пирожками, как казалось до того, как мы переступили порог. Внешность не только у людей обманчива.

— Понятия не имею, — пожимает плечами и смеётся. — Но я люблю ездить по случайным дорогам и находить вот такие простые и понятные заведения.

— Мне казалось, человеку, у которого во владении свой клуб не за чем что-то ещё искать.

— "Бразерс" — мой дом, но иногда я хожу в гости.

— Промышленным шпионажем, случайно, не занимаешься? — спрашиваю, а Викинг в притворном ужасе округляет глаза, быстро смотрит по сторонам, словно боится, что нас могут услышать.

— Тс-с! — Прикладывает палец к моим губам и смеётся. — Смекалистая какая, самый главный мой секрет разгадала. Хорошо, лес недалеко.

— Убьёшь и закопаешь?

— Сначала изнасилую, конечно же.

Я смеюсь, а Викинг помогает мне разместиться и уходит делать заказ, оставив меня одну. Официантов в этом гастрономическом раю, как оказалось, нет. Осматриваю небольшое помещение с грубо оштукатуренными стенами, толстыми потолочными балками и чёрной барной стойкой в углу и снова убеждаюсь, что здесь мило и просто — как раз то, что нужно, чтобы спокойно поговорить, не задумываясь об очерёдности использования столовых приборов и степени прожарки стейка.

Кроме нашего с Викингом, в зале занято ещё два столика. За одним, у самого окна, сидит мрачный мужик средних лет в клетчатой рубашке. Напротив него стоит бокал тёмного пива, в который он вглядывается, о чём-то размышляя. Наверное, у мужика с уже наметившейся плешью что-то произошло — слишком сильно хмурится и вообще, выглядит потерянным. Эх, жаль я не умею в души заглядывать.

За столиком с другой стороны, ближе к выходу, сидят трое байкеров в кожаных куртках с разноцветными нашивками и множеством заклёпок — очень похожих на жилет, который так любит носить Викинг, только Витина одежда без эмблем и логотипов. Вдруг, будто что-то почувствовав, один из байкеров — бородатый дядька лет сорока с длинными тёмными волосами и окладистой бородой — ловит мой взгляд и, ухмыльнувшись весьма плотоядно, салютует мне бокалом пива. Резко отворачиваюсь, проклиная себя за излишнее любопытство, а щёки так и горят от смущения. Моё любопытство когда-нибудь до беды доведёт.

Вдруг до слуха доносится громкий мужской смех и голос Викинга. Оборачиваюсь и вижу, что Витя стоит, облокотившись о спинку одного из стульев, и о чём-то оживлённо беседует с теми самыми байкерами. На меня никто из них не обращает внимания, потому позволяю себе понаблюдать за ними. Одно мне ясно с первого взгляда: Викинг — свой в их компании, чтобы это понять, даже не нужно быть специалистом. Точно такой же любитель скорости, кожаных доспехов и свободы. Интересно, такого мужчину вообще возможно приручить или он всегда будет, точно вольный ветер, рассекать бесконечные дороги?

— Это твои друзья? — спрашиваю, когда Викинг ставит на столик большой поднос. — Интересные такие…

— Знакомые, — отвечает, лукаво глядя на меня. — Когда-то в одном клубе состояли.

Бросаю украдкой ещё один взгляд на байкеров и замечаю у одного из них на рукаве кожаной куртки квадратную нашивку с надписью “Чёрные ангелы”. Я не глупая и знаю, что такие нашивки с подобными названиями носят далеко не самые законопослушные товарищи. Интересно, сколь многого я ещё не знаю о Викинге?

— Сейчас уже не состоишь?

— Это очень долгая история, когда-нибудь я обязательно тебе её расскажу, — обещает, и я верю. С Викингом я готова поверить во всё, что угодно.

Смотрю в стальные глаза, а на языке вертится уйма вопросов, но что-то останавливает. Наверное, мне хочется, чтобы он сам захотел рассказать мне обо всём, но, зная себя, уверена, что долго молчать не смогу — слишком уж я не выношу неизвестность и боюсь быть снова обманутой.

— Ешь, — говорит Викинг, указывая подбородком на большую сковороду яичницы-глазуньи с десятью желтками, и вкладывает мне в руку вилку. — Еда способна решить большинство проблем.

И я согласна, потому, не откладывая в долгий ящик, принимаюсь за еду. Хоть блюда на нашем столе просты и незамысловаты, но аромат стоит потрясающий, и я получаю особый вид удовольствия, следя исподволь за тем, как Викинг расправляется со своей порцией. Он, наверное, и правда очень голоден, раз с такой скоростью поглощает провизию.

Когда с обедом покончено, Викинг относит пустую посуду, и, посмотрев по сторонам, понимаю, что в обеденном зале мы остались с ним вдвоём. Уж не шумят байкеры, и не пялится в свой стакан мрачный мужчина у окна.

— Пиво, кофе или вино? — отвлекает от размышлений голос Викинга, стоящего у барной стойки. — Пиво здесь, кстати, хорошее — сами варят.

— Тогда его неси.

Впрочем, мне всё равно, но предчувствие, что впереди ждёт не самый простой разговор, заставляет выбрать алкоголь.

Пиво, в самом деле, оказывается довольно вкусным — горьковатым, с густой белоснежной пеной и лёгким хлебным ароматом. Делаю пару глотков и понимаю, что напряжение постепенно сходит на нет. Почему я так накрутила себя, понять не могу? Нет же ни единого повода сомневаться в Викинге, но всё-таки страх быть вновь преданной сильнее меня и доводов рассудка.

— Ты хотела поговорить обо мне, — не спрашивает, утверждает, а я киваю и делаю ещё один глоток пива. Викинг тем временем достаёт из пачки сигарету, разминает её в пальцах и прикуривает.

Я протягиваю руку, а он вопросительно смотрит на меня.

— Разрешишь?

— Сигарету? Бери.

Протягивает мне пачку, а потом чиркает зажигалкой, и горький дым наполняет мои лёгкие. Не очень часто курю, но сейчас почему-то испытываю острую необходимость немножечко отравиться.

— Жены у меня нет, — внезапно говорит, сразу перейдя к сути, а я делаю новую затяжку, пытаясь справиться с эмоциями, — но паспорт у меня запачкан штампами.

— Развёлся?

— Да, — кивает и стряхивает пепел. — Давно уже, к счастью. Уж больше двадцати лет как свободный гражданин.

Подсчитываю в уме, во сколько лет он пошёл под венец, а осознав, удивлённо смотрю на Викинга.

— Да, я ранний парень, — невесело улыбается, постукивая пальцами по столешнице. — В восемнадцать женился, в двадцать один развёлся — романтично, да?

— Знакомая ситуация, я тоже в восемнадцать замуж вышла.

— Тоже, смотрю, в девках не засиделась.

Пожимаю плечами и жду продолжения рассказа, потому что вижу — есть что-то такое, о чём Викингу трудно говорить, но сказать необходимо. Наверное, что-то связано с детьми. Может быть, жена забрала их при разводе и не даёт видеться? Такие случаи сплошь и рядом, куда ни глянь.

— Детей у меня нет. — Когда хочу облегчённо выдохнуть, Викинг добавляет: — Уже нет.

До меня медленно доходит смысл сказанного, а сердце с каждой секундой колотится всё сильнее.

— То есть…

— Да, у меня был сын, но он погиб. Его зовут Ян… извини, мне до сих пор тяжело говорить о нём в прошедшем времени.

— Я понимаю.

Чёрт, чёрт, чёрт! Всякого ожидала, о всякой ерунде успела подумать и нафантазировать себе и предательство, и подлость, дура малахольная, но правда бьёт наотмашь, сбивает с ног, оказавшись слишком болезненной и почти невыносимой.

— Это хорошо, что понимаешь, — замечает, туша сигарету в пепельнице и тут же достаёт новую. Длинные пальцы чуть подрагивают, и это лучше всяких слов говорит о том, насколько ему сейчас тяжело.

— Я… в общем, у меня никого и ничего сейчас нет, только работа и вечно пустая квартира, в которой мы жили когда-то все вместе: Ян, мои родители, я. Потом всё разлетелось на части: сын связался с дурной компанией. Так глупо и прозаично, что даже не смешно.

Молчу, не мешая Викингу выдавливать из себя по крупицам боль, а в глубине сознания бьётся странная мысль: он доверяет мне. Мне! И это значит больше, чем можно себе представить.

Ничего не говорит о жене, а я и не спрашиваю — если развёлся, значит, так было правильно, и не моего ума дело, почему так, а не иначе.

— А родители? — спрашиваю, осмелев, а Викинг смотрит куда-то за моё плечо, слегка сощурившись, точно вглубь своей души заглядывает.

— Когда Ян… когда его не стало, отец почти сразу умер от инфаркта. Мать жива ещё, но это больше похоже на существование. — Голос ровный, почти не выражает эмоций, а я прикусываю щёку изнутри, чтобы не заплакать. Что-то я слишком чувствительной стала в последнее время, но Викинга боль исходит волнами, бьёт меня в самое сердце, впитывается бесконечной горечью через кожу. — Она так плотно застряла в радужном мире иллюзий, где всё ещё может быть хорошо, что, боюсь, уже не выбраться.

Он замолкает, а я сглатываю плотный комок непролитых слёз, стараясь не задумываться, насколько Викингу тяжело. Протягиваю руку и касаюсь его ладони — мне хочется, чтобы он понимал: я рядом.

— Знаешь, я очень хотела ребёнка, — говорю, сама не зная зачем. Просто дико захотелось поделиться с тем, кто открыл мне своё сердце в пустом помещении придорожной закусочной. — Мне казалось, родив, смогу избавиться от сосущего душу одиночества. Каждый день просыпалась и представляла, что вот сегодня, возможно, во мне зародится новая жизнь.

Викинг молчит, лишь переплетает свои пальцы с моими и крепко сжимает.

— Шли дни, складывались в годы, но ничего не менялось. Так глупо, мне всего двадцать пять, но иногда кажется, что прожила три жизни, настолько сильную усталость иногда ощущаю.

— Почему не родила? Не вышло?

Он не щадит меня, просто спрашивает, и эта прямолинейность наряду с обезоруживающей честностью — именно то, за что он мне так дорог.

— Муж мой, понимаешь ли, не хотел. Всё время находил причины, чтобы отложить пополнение в ящик подальше. То учёба, то карьера, то отдых на море, ещё какая-то ерунда. Это сейчас я понимаю, что Саша просто не хотел.

Викинг молчит, а я говорю вдруг:

— Спасибо тебе.

Он удивлённо смотрит на меня и улыбается.

— За что это, скажите, пожалуйста?

— Я сейчас глупость скажу, только ты не смейся: за то, что позволил мне почувствовать себя нормальной. Понимаешь, я столько лет жила с мужем, и он как-то всё время находил слова и способы, чтобы доказать и показать: мне нужно измениться. Он, вроде бы, любил меня, но улучшенную версию меня он любил бы больше. Это так тупо, так отвратительно, но я так жила.

— То есть семь лет ты терпела идиота?

— Десять, — поправляю, а Викинг поражённо качает головой. — Не знаю, почему. Сначала очень любила, а потом уж увязла так, что не выбраться. Саша давил на меня, я сопротивлялась, уходила, возвращалась, выслушивала нравоучения, снова убегала — и так по кругу. Но появился ты…

— Появился я, и что это изменило? — провоцирует, а уголки губ подрагивают в лёгкой улыбке.

— Появился ты, и у меня открылись глаза.

Викинг наваливается грудью на столик, и наши лица оказываются в паре сантиметров друг от друга. Глаза в глаза, рука в руке, и мне кажется, что именно так я бы и хотела провести всю свою оставшуюся жизнь — рядом с Викингом.

— Моя валькирия… — выдыхает и прислоняется своим лбом к моему. Моё сердце клокочет где-то в горле, и я закрываю глаза, чувствуя, как стекает одинокая слеза по щеке. — Я так мало могу тебе дать, но я так хочу подарить тебе весь мир.

Он целует меня, а я улетаю куда-то в поднебесье, расщепляясь на атомы, вдыхая общий кислород. Возможно, у нас получится начать эту жизнь заново и стать друг для друга тем, кем другие не стали.