15. Викинг

Я ведь не собирался рассказывать Асе о родителях — хотел просто рассказать о Яне и на этом закончить, но вышло то, что вышло. Просто, наверное, не думал, что будет так внимательно слушать — женщины любят говорить больше, чем молчать, но Ася меня снова удивила, и я раскололся, даже пытать не пришлось.

Жалею ли об этом? Нет, мне стало легче. О том, что мать сошла с ума после смерти Яна, знают только Роджер и Карл, больше ни одна живая душа, а теперь ещё и Ася. Я не боюсь этой правды, не стесняюсь её — это моя жизнь и другой она не станет, просто не люблю об этом говорить с кем-то. Зачем пустые слова, которые ничего изменить не могут? Лишь трата времени, не больше. У каждого своя боль, и каждому бороться с ней в одиночестве, но впервые за долгие годы я захотел с кем-то поделиться, и не ошибся — Ася поняла. Чёрт возьми, поняла. Это ли не счастье?

Поворачиваюсь, укладываясь удобнее, и прижимаю Асю к себе. Она ворочается, не просыпаясь, и что-то тихо болтает. Такая смешная, когда спит — совсем девочкой кажется, трогательной и беззащитной, и я понимаю, что готов многое сделать, чтобы она была счастлива со мной.

Меня мучает рассказанное Асей. О ребёнке, которого она так отчаянно хотела родить, но не срослось. Муж её, определённо, козлина, но лучше ли я его? Я, который не может представить, что кто-то займёт место Яна. Однажды ведь твёрдо решил: никаких жён, детей и домашнего очага, потому что нахлебался этого до тошноты, но появилась Ася, с которой удивительно тепло и уютно, и мне захотелось что-то в своей стылой жизни изменить.

Вопрос только в том, смогу ли?

Отец часто говорил, что для его сына нет ничего невозможного, и, наверное, он был прав — всегда добиваюсь того, что хочу, чего бы это мне ни стоило. Вот и сейчас я хочу Асю, хочу быть с ней — значит, и всё остальное приложится, пусть, возможно, далеко не сразу.

Вдруг на тумбочке рядом с кроватью принимается трястись точно в лихорадке мой мобильный, и я аккуратно слезаю с кровати, чтобы не разбудить Асю. Выхожу на улицу, мягко прикрыв за собой дверь, и нажимаю зелёную кнопку на экране.

— Что стряслось? — спрашиваю, садясь на белый пластиковый стул на террасе.

Такая хорошая тёплая ночь, наполненная ароматами хвои и терпкой смолы, шорохами и тихими вздохами ветра, запутавшегося в соснах. Но покой мне может только снится: то из клуба наяривают с ежечасными отчётами, то вот Карлу не спится.

— С Волком виделся? — интересуется, а на заднем фоне играет тихая музыка и слышится голос Роджера. Значит, в "Магнолии" сидят, бухари.

— Нет, он после операции, к нему не пускают.

— Какие прогнозы?

— Утешительные, — говорю, а Карл выдыхает. Каким бы сухарём он ни был, волноваться о друзьях ещё способен.

— Ты один?

— Нет.

Карл хмыкает в трубку, но точно знаю: ему не нужны подробности моей личной жизни, ему хватает того, что готов сам рассказать. Об отношениях с Асей я пока говорить не собираюсь. Не потому, что хочу оставить их в тайне, но потому, что не вижу в этом необходимости. Официальные выходы в свет под руку с новой спутницей, смотрины — не мой профиль. Просто Ася появилась в жизни, стала неожиданно частью меня, а болтовня об этом — лишняя.

— Я, собственно, почему звоню. Менты в больницу к Волку приходили. Сам понимаешь, там явный криминал, потому без них никак.

А то я не в курсе. Удивительно, что они раньше объявились.

— Понятное дело. — Вытягиваю босые ноги, потягиваюсь, слушая наставления Карла.

— В общем, имей в виду, что могут тебя расспрашивать.

— Мне ментов бояться причины нет, у меня бизнес чистый, париться не о чем.

— А то ты ментов не знаешь, — смеётся в трубку, а на заднем плане громогласно соглашается Роджер. Придурки, не иначе. — Им только повод дай уцепиться.

В итоге сходимся на том, что я буду осторожен, и Карл вешает трубку.

— Всё нормально?

Оборачиваюсь и встречаюсь с встревоженным взглядом голубых глаз. Ася появилась на пороге домика бесшумно, замотанная в бледно-зелёную простыню, а светлые волосы спутаны после сна и обрамляют до чёртиков красивое, почти совершенное лицо.

— Иди ко мне, — говорю вместо ответа, и Ася делает шаг в мою сторону, вцепившись в простыню, как за спасательный круг. — Присядь.

Похлопываю себя по бедру, а Ася, не раздумывая, принимает приглашение. Обнимает меня за шею, сворачивается калачиком, кладёт голову на плечо.

— Почему проснулась?

— Замёрзла. — Трётся щекой о моё плечо, щекоча дыханием кожу, а я блаженно прикрываю глаза. — Проснулась, похлопала по кровати рядом, а тебя нет.

— Испугалась, что я сбежал? — усмехаюсь, а Ася фыркает.

— Вот ещё… испугалась. Просто встревожилась.

Ну-ну, врёт и не краснеет.

— Ага, и пошла меня искать.

— Я пить захотела! — возмущённо вскрикивает и хлопает меня ладонью по плечу, а я смеюсь во всё горло, запрокинув голову. — Фантазёр какой.

— Не без этого.

Когда мы с Асей вернулись вечером из поездки по окрестностям, первым делом перетащил её вещи в свой домик, не обращая внимания на возмущения и протесты. В итоге, вроде как, живём вместе, пусть и всего несколько дней, но мне хочется, чтобы она была рядом, хотя бы какой-то отрезок моей непутёвой жизни. Не знаю, как всё сложится дальше, но пока я почти счастлив — буду бессовестно этим пользоваться.

Смотрю в ночное небо, считаю звёзды, а Ася молчит и тихо дышит. Уметь бы читать чужие мысли, чтобы не питать напрасных надежд. С таким талантом можно не страшиться обмана и подлости — хоп! и узнал, что о тебе думает другой человек. Ложные иллюзии — то, что способно разрушить человека до основания. Я однажды уже был дураком, больше не хочется, спасибо, но с Асей, мне кажется, всё будет по-другому.

— Видишь вон там, над нами созвездие Гончих Псов? — вдруг спрашиваю, указывая рукой в чёрное майское небо.

Ася ёрзает на моих коленях, усаживается и, прищурившись, следит за моим движением. Когда понимает, о чём я радостно кивает.

— Мой отец был физиком, преподавал школьникам, помимо прочего, астрономию. С раннего детства он звал меня с собой на крышу, где ставил телескоп, и почти до самого утра, пока не занимался рассвет, мы рассматривали звёзды.

Ася слушает меня, затаив дыхание, а я снова ныряю в те времена тридцатилетней давности, когда проводил летние ночи в обнимку с массивным телескопом. Сейчас кажется, что это было не со мной. Карл прав: куда делся тот мальчик со светлой чёлкой и горящими глазами, чувствовавший в себе силы перевернуть мир? Наверное, и правда сдох. Я давно уже не поднимаю голову, не любуюсь звёздами, но память эта всегда во мне.

— Знаешь, почему-то именно это созвездие стало очень символичным для меня. Одна галактика называется Подсолнух — это мой друг Роджер, рыжий и вечно тянущийся к свету. Самая яркая звезда Гончих псов — видишь, вон та яркая и двойная? — называется Сердце Карла.

— Это тоже что-то значит? — тихо спрашивает, а я усмехаюсь.

— Второго моего друга зовут Карл. Он холодный, как свет звезды, но у него, наверное, и правда два сердца, хоть он меня, скорее всего, за яйца к забору приколотит, если узнает, что я позволил себе такую сентиментальную хрень о нём городить.

Ася смеётся:

— Такой грозный?

— Карл — очень специфический человек, но у него огромное сердце и слишком много внутреннего света, с которым он всю жизнь борется, сопротивляется своей хорошести. В общем, это долгий и странный разговор, потом как-нибудь.

— А ты? Есть в этом созвездии ты?

— А я — Водоворот.

— Многих засосало? — улыбается и садится лицом ко мне, обнимая ногами за талию.

— Судя по тому, что рядом со мной практически никого не осталось, то почти всех.

Ася вздрагивает, но тему не развивает. Мне нравится это в ней — не бить по больному и обходить острые углы.

— А вместе вы, значит, Гончие Псы? — Лукаво смотрит в глаза, проводя ладонями по плечам, поглаживая.

— Именно, — киваю, а она целует меня за ухом, — всю жизнь гонимся за чем-то, втянув животы и нюхая встречный ветер.

— Ты хороший человек, — вдруг говорит, заглядывая, кажется, в саму душу, а я сглатываю подступивший к горлу ком. — Я в это верю. А ты в это веришь?

— Рядом с тобой мне очень этого хочется.

— Я сегодня попросила маму выставить наш с мужем дом на продажу. — Кладёт голову мне на плечо и прижимается грудью, всё ещё обмотанной в простыню. Так странно сидеть в ночной тишине рядом с женщиной и просто разговаривать, очень необычное ощущение, почти уже забытое, а может быть, ни разу и не познанное. — Не хочу туда больше возвращаться, хочу начать новую жизнь.

Мне нравится, что она делится со мной сокровенным — тем, что мучает и болит.

— Тебе там было плохо? — Глажу её по волосам, целую в макушку, а она тихо вздыхает.

— Иногда хорошо, жизнь она ведь разная. Но однажды стало пусто и неуютно, и я рада буду избавиться от этого дома. Куплю себе квартиру на последнем этаже, с миленьким балкончиком, посажу цветы в широкие вазоны, поставлю в углу книжный шкаф и буду по утрам пить кофе, глядя на шумный город с высоты. Красотища… — мечтает, а я улыбаюсь. — Кофе, книжка, свежий воздух, цветы — что может быть лучше?

У меня самого именно такая квартира — на самом последнем этаже высотки, и я любил когда-то пить кофе, любуясь переменчивым небом. Тогда казалось, легко мог взлететь, только стань во весь рост, раскинь крылья, оттолкнись от балконных перил и вот он — полёт над бездной.

— Когда отдохнёшь здесь, я тебе кое-что покажу, договорились?

Молчу, что хочу привести её к себе, на последний этаж высотки. Пусть покупает свою квартиру, если хочет, но в моей, которую временами почти ненавижу, ей тоже найдётся место. В любое время дня и ночи.

— Люблю сюрпризы, — смеётся, а в голосе слышатся нотки чистого почти детского восторга.

Приподнимаю пальцами её подбородок и целую в губы. Поддавшись вспыхнувшему однажды огню, не могу и не хочу лишать себя удовольствия чувствовать эту женщину. Хочу, чтобы она была во мне, на мне — лишь бы рядом. Не знаю, как называется это чувство, что разбудила во мне Ася, но совершенно не возражаю. Давно уже не было настолько хорошо, а всё остальное пусть катится ко всем чертям.

— Запомни: ты хороший человек, мой Водоворот, — говорит, разрывая поцелуй. — Понял? — Когда киваю, серьёзно говорит: — Вот! И не вздумай когда-нибудь думать по-другому.

Одним движением срываю с неё простыню, а она смеётся, и смех её летит в темноту майской ночи, а я с ума схожу от какого-то дикого, животного желания — настолько глубинного и сильного, что ему невозможно сопротивляться.

— Ася, я не могу терпеть, — говорю, прикусывая кожу на её шее. — Я хочу тебя, как долбанный пацан.

— Я вся твоя, — кивает и снова тянется к моим губам.

— Блядь, Ася, я дурею от тебя.

— Я же твоя валькирия, да?

Ничего не говорю, просто поднимаю её, удерживая за бёдра, а член уже колом стоит, до такой степени я возбуждён.

Ставлю её на ноги, поворачиваю к себе спиной и заставляю взяться за перила. Чёрт возьми, эти ноги точно меня до падучей доведут — километр, наверное, длиной. Когда Ася прогибается в пояснице, покорная моей воле и готовая принять всё, на что хватит моей больной фантазии, понимаю, что пропал.

Делаю шаг назад, поднимаю упавшую простыню и одним движением отрываю широкую хлопковую ленту, потом вторую.

— Ты же помнишь, что должна мне доверять? — спрашиваю, приблизившись к самому уху. Когда выдыхает тихое “да”, завязываю её глаза, а она тихо охает. — Моя валькирия…

Она всхлипывает, когда провожу пальцами вдоль позвоночника, слегка царапая. Мои движения медленные и плавные, хотя только Один знает, каких усилий это стоит — не сорваться и не войти на полной скорости, точно товарняк в тоннель. Когда мои пальцы, почти помимо воли, достигают зовущей и манящей плоти, осторожно ввожу один палец, а Асю дугой выгибает. Не прекращая провокационных движений, которые и меня способны довести до инфаркта, покрываю поцелуями нежную кожу на плечах, а голова кружится от лёгкого аромата цветов и мёда.

— Держись крепче, — прошу, а Ася прерывисто дышит, пытаясь не кричать, но получается не очень: когда оргазм пронзает её тело, она почти плачет, чем подводит меня к той черте, за которой почти перестаю себя контролировать.

Эта женщина меня угробит.

Беру Асю на руки и несу обратно в домик, а она доверчиво прижимается ко мне, всё ещё слегка дрожа. Да, пусть я извращенец, но меня почему-то злит мысль, что мою валькирию может увидеть кто-то голой и возбуждённой. Кто-то, кроме меня, словно она моя собственность.

Луна, заглядывая в окно, освещает комнату, и это делает момент ещё острее.

— Я ничего не вижу, — говорит, а в голосе лишь любопытство. Она готова принять любые правила игры, и это очуметь, как сильно заводит.

— Подними руки. — Когда она выполняет просьбу, обматываю ленту вокруг тонких запястий и фиксирую над головой, привязав к одной из низких декоративных балок, помогающих имитировать настоящее жилище лесника.

Забочусь о том, чтобы лента не слишком пережимала нежные руки, но тем ни менее надёжно удерживала валькирию. Ася расставляет ноги чуть шире и поворачивает голову, словно может видеть меня, и от этого зрелища готов кончить прямо сейчас.

О́дин всемогущий, дай мне сил вынести эту пытку красотой и не сдохнуть раньше времени.

— Ты понимаешь, что делаешь со мной? — спрашиваю, прижимая стройное тело к себе. — Нет, наверное, не понимаешь, потому что до меня самого это всё с трудом доходит.

Я несу какую-то отчаянную дичь, но рядом с Асей мозги превращаются в жидкий кисель. Как говорится, не ведаю, что творю, да и хрен с ним.

Валькирия всхлипывает, когда сжимаю ладонями её грудь, поигрывая затвердевшими от возбуждения сосками. Она идеальна, впрочем, с валькирией и не может быть иначе — кажется, кто-то сверху однажды создал эту женщину специально для меня, только встретиться нам получилось далеко не сразу, спустя кучу напрасных лет и почти фатальных ошибок.

Одной рукой продолжаю играть с податливой грудью, а второй спускаюсь ниже, чтобы убедиться: Ася хочет меня так же сильно, я желаю её я. Когда ощущаю, насколько она горячая, выпускаю воздух сквозь сжатые зубы. Погружаю палец внутрь — медленно, аккуратно, почти загораясь изнутри, вспыхиваю, как чёртов факел, а валькирия обхватывает меня внутренними мышцами, выгибаясь и крепче прижимаясь ко мне, одним движением подводя к черте. Когда громко вскрикивает и дрожит от наступившего оргазма, а с губ срывается моё имя, понимаю, что не могу больше терпеть.

Ася всхлипывает, когда вхожу одним резким движением. Это невыносимо и так прекрасно одновременно. Подхватываю её под бёдра, развожу их в сторону и, нащупав трепещущий клитор, продлеваю её удовольствие. Ася кричит, мечется в моих объятиях, а у меня мозги плавятся от её страсти.

Оргазм сбивает с ног — обоих одновременно, мышцы на этот раз сокращаются вокруг члена, и мне кажется, что увидел ворота в Вальхаллу, до такой степени сейчас хорошо.

Нет, не просто хорошо — до невозможности прекрасно. Я уже и забыл, что секс может быть таким: уносящим куда-то вверх, лишающим воли.

— Снова охренеть, да? — спрашивает Ася, когда лежим в кровати, утомлённые и довольные до крайности. — Я тебя тоже когда-нибудь свяжу, вот увидишь.

Переворачиваю её на спину, нависаю сверху и заглядываю в глаза.

— Скажи сейчас честно: то, что я связываю тебя — нормально? В том плане, может быть, ты только ради меня на это идёшь?

Она обхватывает руками мои щёки и целует в губы — мягко и нежно, вкладывая в этой действо гораздо больше, чем можно было бы выразить словами.

— Витя, если бы меня что-то не устраивало, я бы давно уже об этом сказала, поверь мне. Просто… просто это кажется немного необычным. Нет, я знала, что так делают, но никогда не думала, что меня это коснётся.

— И каковы впечатления?

— Судя по всему, меня всё устраивает.

— Вот и чудесно. А меня тоже можешь когда-нибудь связать, разрешаю.

Она смеётся, а я перекатываюсь на спину, укладываю Асю себе на грудь и, поглаживая волосы, почти сразу засыпаю.

***

На часах девять утра, а я несусь по трассе, зажав в одной руке руль, а во второй — букет лилий. Они пахнут так одуряюще, что хочется нос заткнуть, но я ведь запомнил, что это любимые Асины цветы. Они и напоминают мне валькирию — такие же белые, сводящие с ума. Чёрт, вот никогда не имел желания дарить женщинам цветы, даже с Жанной таких мыслей не возникало, хоть и влюблён был до чертей перед глазами, но появилась Ася, и мчу с утра пораньше, чтобы купить букет. Чудеса…

Когда проснулся сегодня, валькирия ещё спала, доверчиво уткнувшись носом мне в плечо, а я вышел на улицу, чтобы покурить и вот, захотелось подарить ей цветы. Глупость, конечно, но почему-то кажется, что её слюнтяй муженёк не был большим поклонником романтики. Я, собственно, тоже так себе восторженный юноша с веником наперевес, но, как оказалось, благородные порывы мне тоже не чужды.

Сосновый бор тих и спокоен, и мерещится, что не осталось никого в целом мире — только я и Ася, которая так стремительно влезла мне под кожу, что и не вытравишь. Чувство к ней — татуировкой на сердце, и никаким лазером это уже не сведёшь. Любовь ли это? Не знаю, да и препарировать эмоции не хочется — хочется просто быть с ней, а об остальном подумаю как-нибудь потом.

Когда подъезжаю к “Солнечным просторам”, ворота уже открыты, радушно встречая всех, кто захочет заглянуть на огонёк и провести в сосновой, остро пахнущей хвоей и смолой тишине выходные. Мне, как официальному жителю, разрешили оставлять байк на стоянке для отдыхающих, потому можно уже не париться, что какой-нибудь утырок решит прокатиться на моём аппарате с ветерком.

Огромный букет мешает, почти бесит — он огромный, неудобный какой-то, но раз взялся быть романтиком, терпи. Редкие отдыхающие проходят мимо, кто-то здоровается, кто-то просто молча улыбается — в “Солнечных просторах” все на удивление приветливые, точно в какую-то параллельную реальность попал, где нет хмурых лиц и другой подобной шелухи. Или, может быть, я слишком счастлив сейчас, чтобы замечать такое дерьмо? Не знаю, не знаю…

Останавливаюсь, чтобы покурить в беседке, положив букет на железный столик с вензелями-узорчиками. Белоснежные лилии красивы и девственно чисты, и провожу пальцами по цветкам, ощущая прохладу слегка влажных лепестков. Подношу руку к лицу, закрываю глаза и вдыхаю сладкий аромат, думая, что жизнь действительно интересная штука, где за любым поворотом тебя могут ждать перемены.

В голове мелькает мысль, что нужно, наверное, придурку Генке бутылку коньяка послать — не реши он распустить свои грабли, я бы никогда не заметил Асю. Забавно, ничего не скажешь.

Выбрасываю окурок в урну, беру букет и иду к нашему домику. Нашему… как странно это звучит в контексте моей жизни, но мне нравится так думать.

Вдруг какой-то шум, голоса привлекают внимание, и я ускоряю шаг, потому что явно слышу возмущённые ноты в голосе Аси, а ещё какой-то, явно мужской, бубнёж. Это что там за херота происходит?

Дверь в домике распахнута, а я точно помню, что прикрывал её перед уходом. Какого долбаного чёрта? Да, точно, прикрывал, но не закрывал на ключ — в пансионате тихо и спокойно, и мне не хотелось, чтобы Ася чувствовала себя запертой в клетке, реши проснуться раньше моего возвращения.

— Я, мать твою, неужели непонятно объяснила? — орёт Ася, а я весь обращаюсь в слух, и каждый нерв натянут до крайности. — Ты как меня вообще нашёл?!

Судя по голосу, свидание у неё сейчас не из приятных. Неужели муж? И, правда, как нашёл-то? Сердце в груди гулко стучит, а кровь шумит в ушах яростным потоком, но делаю глубокий вдох, чтобы не позволить гневу затопить всё кругом.

— Ася, Асенька, ну выслушай же ты меня! — тьфу, такой неприятный козлотон, гнусавый какой-то.

Так, ладно, хватит прятаться, нужно посмотреть проблеме в глаза. Кладу букет на стул возле входа и переступаю порог домика. Хорошо, что здесь только одна комната, потому можно сразу оценить масштаб катастрофы, без лишних расшаркиваний.

От открывшейся взгляду картины в голове что-то щёлкает. Ася, замотанная в ещё пока целую простыню, стоит на кровати, возвышаясь, уцепившись в тряпку до побелевших костяшек, чтобы не упала ненароком. Во второй держит мой ремень, замахиваясь им на мужика в светло-серых боксерах. Да, блядь, он натурально стоит в центре снятого мною домика в своих драных труселях, рядом с моей женщиной. Мать его, сейчас точно кого-нибудь убью.

— Отвали от меня! От-ва-ли! — почти визжит Ася, а щёки покраснели так, что во тьме, наверное, видно было бы.

Голубые глаза сейчас кажутся просто огромными, и горят почти безумием. На секунду забываю обо всём и просто любуюсь своей валькирией, как всегда, неумолимой в своём гневе.

— Хочешь я перед тобой на колени стану, хочешь?! — возвращает к реальности противный голос незваного гостя.

— Я хочу, — говорю, а мужик подпрыгивает и резко поворачивается в мою сторону. Ой, тощенький какой, несчастный. — Становись, я жду.

Волосы непонятного оттенка торчат, лицо бледное, а голубиная грудка ходит ходуном от тяжёлого дыхания. Назвав его мужиком я, конечно, погорячился — пацан ведь ещё совсем. И вот это чмо трепало нервы моей валькирии?

— Ой, Витя… — пищит Ася и бросает мой ремень, словно после моего появления в самозащите нет надобности. И правильно, нечего при мне женщине шашкой размахивать, сам справлюсь.

— Витя, значит, — щурится вьюнош и окидывает меня медленным оценивающим взглядом с головы до ног. — Так-так-так…

Хочется разбить его тупую головёнку, чтобы не тактактакал здесь, а то, глядите на него, приосанился.

— Саша, иди на хрен, — устало говорит Ася и садится на кровать. — Достал ты меня, уходи.

— Нет, Асенька, я твой законный муж. Пока ещё. Потому никуда я не уеду.

— Слышь ты, муж, — говорю, делая шаг в его сторону, — ты вообще нормальных слов не понимаешь? Или хочешь, чтобы уже я ремень взял в руки? Поверь, тебе не понравится — у меня рука тяжёлая, до смерти сидеть на заднице не сможешь.

— или как там его? — фыркает, как недокормленная лошадь и демонстративно отворачивается от меня. Один всемогущий, дай мне выдержки не сломать его шею одним движением.

— Ася, объясни мне, будь любезна, кто этот… — делает выразительную паузу, кидая на меня презрительный взгляд, — мужчина?

— Меня больше волнует, какого хрена ты делаешь здесь в трусах?!

Чёрт возьми, да! Его трусы сейчас меня волнуют больше всего, потому что понять пытаюсь, что здесь происходило, пока меня не было, и не могу.

Ася вскидывает на меня полный отчаяния взгляд и быстро-быстро говорит, глотая слоги:

— Он пришёл, пока я спала, открыл дверь как-то, и решил воспользоваться тем, что сплю и улечься рядом. Я открыла глаза, когда он штанишки свои аккуратно на стульчик вешал.

Ася смеётся, но по всему видно — у неё начинается истерика. Слёзы текут из глаз, а из груди на волю рвётся смех. Мать его, я этого мужа сейчас убью, останется вдовой. Судя по её состоянию, это будет лучший выход.

— Тебя колышет, кто я такой? — спрашиваю, делая ещё один шаг к нему, но, нужно отдать должное, не съёживается, всем видом показывает, что не боится. — Уходил бы ты отсюда, пока ноги ещё сгибаются.

— Это, — движение рукой в сторону Аси, — моя жена. Потому я имею законное право находиться рядом с ней. А кто ты я знать не знаю, потому сам проваливай!

Его голос срывается на визг, а я подхожу к нему вплотную, нависаю сверху и обхватываю рукой шею сзади. Нужно держать себя в руках, чтобы не покалечить ушлёпка — не хватало ещё в тюрягу из-за всякого дерьма попадать.

— Что ж твоя жена не рада тебя видеть? — выплёвываю слова куда-то в сторону макушки, сильнее сжимая тонкую шейку. — Что ж матом крыла и ремнём огреть пыталась? От большой любви или это у вас супружеский долг такой витиеватый?

— Руки убрал! — шипит, но я не тороплюсь.

— Саша, я тебя очень прошу: оставь ты меня уже в покое. Живи со своей Наташенькой, будь счастлив. Но от меня отстань. Неужели это так тяжело?!

Смотрю на Асю и понимаю, что я ей сейчас нужен.

— Будь хорошим мальчиком, послушай женщину. Хуже не будет.

Не дав ему что-то возразить, волоку к выходу. Он пытается упереться ногами и, в общем-то, сейчас очень жалкий, но с теми, кто вздумал довести мою валькирию до нервного срыва, у меня разговор короткий.

— Ещё раз тебя увижу рядом с ней, ноги вырву. Понял?

И выкидываю его из домика, закрыв дверь изнутри. Он там что-то вопит, стучит в дверь, только мне не хочется прислушиваться — пусть валит, пока цел.

— Витя, я не знала, что он придёт, я правда не знала, — причитает, вытирая слёзы и не глядя на меня.

Подхожу к ней и присаживаюсь на корточки напротив. Отнимаю руки от лица и пальцем поддеваю подбородок, ловя взгляд.

— Не плачь, чего ты? — прошу, но она не успокаивается. — Дурочка, чего разревелась?

— У нас с ним ничего не было, — заявляет вдруг, а я не сразу понимаю, к чему она это говорит. — Не знаю, чего он хотел, но я бы не далась. — А потом совсем жалобно: — Ты мне веришь?

Когда до меня доходит смысл её слов, не могу удержаться — смеюсь во всё горло. Какая же она глупая.

— Ася, я ревнивый как чёрт, честно-честно, но мозги у меня на месте.

— Правда? Веришь мне? — В глазах такая надежда, что даже сердце щемит.

— Если бы не верил тебе, моя валькирия, меня бы давно здесь не было.

Она слабо улыбается, но потом снова принимается рыдать:

— Я так испугалась, что ты его убьёшь…

— Не убил же, хотя это было и тяжело, — усмехаюсь, а Ася бьёт меня ладошкой по плечу и вытирает слёзы. — Может, начистить ему всё-таки пятак? Чтобы больше не появлялся?

— Не надо, — отрицательно машет головой и хмурит брови. — Скоро нас разведут официально, отстанет. Должно же до него дойти, что я не хочу его видеть?

— Ты слишком веришь в людей.

— Пусть так, но не нужно руки об него марать. Не стоит он того, придурок.

В дверь стучат, и параллельно с этим мой телефон чуть из кармана не выпрыгивает, настолько яростно звонит.

— Тут какой-то парнишка в одних трусишках вокруг вашего домика прыгает, — говорит Карл, а его голос двоится, раздаваясь ещё и из-за двери. — Мне тоже нужно раздеться, чтобы вы меня впустили в вашу обитель порока?

Кладу трубку, поднимаюсь на ноги и говорю:

— Ася, мой друг приехал.

— Тот, которые с двойным сердцем? — улыбается и поправляет волосы.

— Он самый.

Распахиваю дверь, а Карл снимает солнцезащитные очки, заглядывая в комнату через моё плечо. Ася взвизгивает, а этот придурок хохочет.

— Барышня, не нужно стесняться. Что я, голых баб не видал?

— Я не голая! — возмущённо кричит валькирия, а Карл снова смеётся.

Вот и познакомились, однако.

— Подожди минуту, хорошо?

Карл кивает, и я возвращаюсь в домик.

— Ася, ты пока оденься, а я с Карлом кое-что обговорю, хорошо?

— Конечно, общайтесь.

Быстро целую её в губы, подбираю шмотки шалуна-благоверного и выхожу из домика.

Карл сидит на стуле, положив себе на колени букет, и будто бы спит. Он часто так замирает, весь уйдя в себя, но, знаю точно, всё видит и слышит, просто так он восстанавливается.

— Где этот, в трусах который?

Карл пожимает плечами и указывает рукой в сторону. Прищуриваюсь и вижу Асиного бывшего, сидящего на декоративном пеньке в тени сосен. Плечи опущены, локтями опирается на колени и что-то рассматривает в телефоне.

— Эй, муженёк, — зову, а он вскидывает голову, ища источник звука. Когда видит меня, мрачнеет, а я поднимаю вверх его шмотки. — Штанишки забери, а то задницу простудишь и геморрой заработаешь.

— Не знаю, кто это, — говорит Карл, поднимаясь и кладя аккуратно букет на стул, — но лучше бы ему одеться, а то сейчас Роджер появится и доведёт парнишку до нервного срыва своими шуточками.

Чёрт возьми, букет!

— Секунду, — говорю, хватаю цветы и иду обратно в домик.

Когда открываю дверь, Аси в комнате нет, зато слышны звуки льющейся воды — значит, в душе. Кладу чёртов веник на кровать, отрываю от настенного календаря лист, нахожу на столике чёрный маркер и размашисто пишу:

“Я люблю тебя, моя валькирия”.