18. Викинг

— Ты задумчивый, — замечает Ася, протягивая мне чашку чая. — Что-то случилось?

Отмахиваюсь и делаю большой глоток ароматного горячего напитка, вкус которого почти забыл, предпочитая другие напитки, более… будоражащие воображения и кровь. Ася недоверчиво качает головой, но молчу, не желая загружать её своими проблемами, не нужно оно ей. Я вообще-то не очень привык взваливать на кого-то моральный груз неприятностей, тем более на женщину.

— Всё нормально, не парься. Просто нужно было решить несколько важных вопросов.

Всё равно ведь не верит. Вон мрачная какая, губы сжала в тонкую нитку и ещё пальцами по столику постукивает, размышляет.

— Это с твоим другом связано? Который в больнице, да?

Ты смотри, одни экстрасенсы кругом, не спрятаться.

— Да, с ним.

А толку на жопе кататься, если она и так до всего сама догадалась? Ну, не обрыблюсь, если поделюсь. Слегка.

— Всё так сложно?

— Достаточно, — пожимаю плечами и одним махом допиваю чай. Ставлю чашку на столик в беседке, которую оккупировали сразу после моего возвращения, а Ася тянется за бисквитным пирожным с пышной шапкой взбитого белка сверху. Откусывает, а крем пачкает нос. Смеётся, запрокинув голову, а меня жуткий прилив безотчётной нежности затапливает. — Не вникай, я сам пока ничего там не понимаю.

Тянусь и слизываю сладкий крем с её кожи, а Ася жмурится, словно кошка, довольная и счастливая. Чёрт меня дери, я ведь почти забыл, как греет чужое счастье, а может быть, и не знал никогда.

Всегда что-то бывает в этой жизни впервые, и эти знания я получать совсем не возражаю.

— Ты лучше скажи, муженёк твой больше не приходил?

Фыркает и смеётся:

— Нет, хвала богу. А пришёл бы, снова бы его отлупила, он меня знает.

Мгновение смотрю на неё, но не выдерживаю и смеюсь.

— Ты его била, что ли?

Отводит взгляд, откладывает в сторону недоеденное пирожное и говорит, гордо вздёрнув подбородок:

— Да, один раз. Когда с другой бабой его застукала. Как раз… как раз после того как мы… ну, познакомились.

Ох, ты ж етижи пасатижи.

— Так он мало того, что клоп придурочный, так ещё и кобель.

— Как оказалось.

Пожимает плечами, мол, ничего особенного, хотя кому как не мне знать, насколько чужая измена больно бьёт в самое сердце. Даже, если любовь уже прошла, это всё равно больно до чёртиков.

— Предупреждаю: если сунется ещё раз, точно живой не уйдёт. И я не шучу.

Внимательно смотрит на меня, сощурив глаза, а меня до костей этот взгляд пронимает.

— Ты бы, правда, мог его убить?

— Да, — отвечаю, не задумываясь, а Ася продолжает смотреть на меня, о чём-то размышляя. — Ты же говорила, что я хороший человек, помнишь?

— Конечно, помню, слава богу, склероза ещё нет.

— Ну вот, как-то так.

Ставит чашку на стол рядом с моей, протягивает руку и дотрагивается до моего лица. Чертит линии, узоры, а в глазах странная тоска застыла.

— Витя, не нужно… он точно этого не стоит. Пусть будет счастлив, пусть живёт себе, как хочет.

— Ну я так, просто предупредил.

— Кстати, я нашла букет… и записку.

Её щёки вспыхивают румянцем, а на губах блуждает улыбка. Всё-таки Ася мастер обходить острые углы. Слишком мудрая для меня, но я отдаю себе отчёт, что только такая женщина, как моя валькирия сможет быть рядом — только рядом с ней чувствую себя живым и каким-то наполненным, ещё имеющим право на что-то хорошее.

— Молодец какая, нашла, — улыбаюсь, а она фыркает. Спичка, а не женщина. — Правда, я положил на самое видное место, потому Шерлок из тебя так себе.

— Не издевайся!

— И не думал. И как тебе букет?

— Лилии… — говорит мечтательно. — Как угадал? Или Полька раскололась?

— Нет уж, я привык своей башкой думать. Сам запомнил, ты же говорила как-то. Да и мне кажется, что лилии — твои цветы. Очень уж они мне одну валькирию напоминают.

— А ты, Виктор Андреевич, оказывается, романтик.

— Если только совсем чуть-чуть.

— Меня всё устраивает.

— Ася, поехали со мной обратно в город? — выдаю на одном дыхании, а она удивлённо смотрит на меня, явно не ожидая такого предложения.

— В смысле, прокатиться до города, а потом вернуться обратно?

Нет уж, девочка, тебя я тут одну не оставлю.

— Я имею в виду: вообще уехать отсюда. Тебе. Со мной. Завтра.

Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но не находит слов и отворачивается.

— Что стряслось?

— Нет, ничего, просто… просто я же дом на продажу выставила, — начинает, захлёбываясь словами и нервным жестом убирая толстую косу за спину. — Цена невысокая, покупатели уже, вроде как, нашлись — мама, пока тебя не было, звонила. Вот я и хотела вернуться, когда деньги уже поступят на счёт. Тогда могла бы заняться поисками квартиры.

— Ну? И в чём дело?

— В том, что пока дом не продан, мне нет смысла возвращаться в город. У родителей штаны просиживать? Я думала: найду квартиру, работу, начну жизнь заново, а так… так нехорошо. Как малолетке, с родителями жить. В моём возрасте даже неприлично, да и отвыкла уже.

— В её возрасте… — копирую тон, а Ася шипит на меня, напрыгивает сверху и распускает мои волосы. Ерошит, зарывается пальцами, играет прядями, наматывая на палец. — В общем, думай, что хочешь, а я тебя забираю с собой.

— Смотрите, люди добрые, какой командир тут выискался, — мягко улыбается, продолжая играть с моими волосами. — Почему не носишь их распущенными? Мне так нравится, как ты выглядишь без резинки этой…

Нравится ей, значит. Вот обреюсь на лысо, познает дзен.

— Вот, значит, одна на меня, такого красивого, и смотри. А то ещё другие бабы, посторонние, увидят меня с распущенными волосами и уведут к чертям. Сама же плакать и будешь.

— Мы так и не поговорили о записке… — переводит разговор и вмиг становится серьёзной. — Это правда? То, что там было написано…

Обхватываю её лицо ладонями и целую в губы. На этот раз медленно, никуда не торопясь, чтобы почувствовала, что каждая буква в той чёртовой записке, каждое моё слово — всё правда. Она обнимает за шею, тянется ко мне не только телом — всей душой.

— Знаешь, я никогда ничего подобного не испытывала… — говорит, разрывая поцелуй, и гладит меня по небритым щекам.

— Даже с мужем? В самом начале?

Хоть и не должен спрашивать об этом ушлёпке, всё-таки интересно. Я, оказывается, чертовски любопытный.

— Мне было пятнадцать лет, — невесело усмехается и продолжает: — но даже тогда не испытывала ничего близко похожего на то, что чувствую к тебе.

Прижимается ко мне так крепко, что был бы слабее — задохнулся бы под её напором. Да я, мать их, уже задохнулся. В тот самый момент, когда впервые её поцеловал.

Но, конечно же, кому-то обязательно нужно испортить момент: телефон, оставленный на столике, орёт дурниной.

— Чтоб вам всем провалиться, — шиплю и чуть отодвигаю Асю в сторону, чтобы дотянуться до мерзкого аппарата.

— Виктор Андреевич, — произносит приятный женский голос, — Волкова Ивана перевели в общую палату. Посещения разрешены.

Господи, как в тюрьме.

— Сегодня можно?

— Да, как раз через час можете подъехать.

Прощаюсь с любезной девушкой и сбрасываю вызов, а Ася слезает с моих колен и становится рядом.

— Так, мне надо отлучиться, едешь со мной, — заявляю, поднимаясь на ноги, а Ася отрицательно машет головой. — Что это за бунт в рядах валькирий?

— Витя, я буду мешать, наверное.

В голосе — робость, так ей не свойственная. В голове мельтешит мысль, что, возможно, излишне напорист, но по-другому не получается.

— Ася, послушай, — начинаю мягко, чтобы она каждое слово моё прочувствовала, — в моей жизни всё непросто, но я не хочу волноваться о тебе. После того, что твой муженёк голозадый тут устроил, тем более. Я и так извёлся весь, пока обратно ехал. Потому не трепи мои бедные нервы, собирайся живее.

Ася мрачнеет от одного упоминания о недавнем инциденте, а я беру её за руку, целую ладонь и веду к домику. Собираться.

***

— Красавец, да? — спрашивает Волк, когда приземляю задницу на соседнюю пустую койку.

— Рожа как рожа, только расписная.

Он сипло смеётся, морщась от боли в сломанных рёбрах. Голова обмотана бинтами, на лице расцвели багрянцем гематомы, а вместо глаз — узкие щёлочки.

— Только недолго, — говорит симпатичная медсестра и поправляет белоснежную шапочку.

Смотрю, после того, как перевёл им деньги, я стал чуть ли не местным божеством. Меценат и благодетель, мать их за ногу. Не удивлюсь, если скоро меня на входе будет встречать цыганский хор с парочкой медведей на поводках и с бусами на шее. Комедия.

Медсестра выходит, и мы остаёмся вдвоём с Волком в пустой палате. Скоро, знаю точно, сюда придут менты, чтобы допросить пострадавшего с пристрастием, а мне важно успеть до их посещения, потому что всё это не даёт покоя, да и возвращаться в город нужно — и так засиделся в этой глуши. Не могу без работы, совсем не умею отдыхать, и всё, что произошло в последние несколько дней кажется чуть ли не сном — словно всё это произошло не со мной, и даже Ася только лишь приснилась. Как будто, если мы пересечём призрачную границу соснового бора, всё растает, и я снова останусь один на один со своей пустотой и одиночеством. Но я никогда не умел прятать задницу в песок в глупой надежде спастись от неприятностей, всегда лез напролом, с открытым забралом, потому, если всё это сон, пора просыпаться.

Но, чёрт его дери, как же не хочется.

— Почему-то я не сомневался, что первым увижу тебя, — говорит Волк, и я почти не узнаю его голоса, до того охрипший и почти чужой.

— Ну, чертяка, я же всегда рядом.

— Карл тоже где-то около вьётся?

— И Роджер, — киваю, а Волк растягивает опухшие губы в подобии улыбки. — Только ты тему не переводи. У нас мало времени, потому скажи, какую холеру нашёл на свой организм?

Волк знает, что я не шучу, и не буду долго рассусоливать, потому весь напрягается, а потом шумно выдыхает, словно всё это время задерживал в лёгких воздух и наконец, не выдержал.

— В клубе завелась крыса, — говорит Волк, откинув в сторону всё, что не имеет отношения к случившемуся, и хоть говорить ему однозначно больно, продолжает: — я в последнее время начал замечать какую-то херню. В баре стали появляться странные личности, мне это не понравилось.

— Какого рода крыса? Доки сливали, наркотрафик проложили через “Бразерс”… что?

— “Склерозник” в бухло симпатичным барышням подмешивали. — Мать его! — Они не очень долго промышляли… прости, я плохо соображаю сейчас, но общую канву ты уловил.

— Ещё, блядь, как уловил.

Волк прикладывает руку к разбитым губам, что-то шепчет себе под нос, но не расслышать.

— Дело пока не на потоке, эпизоды лишь, но планы у них грандиозные. Это же такая хрень прибыльная.

— И ты решил сам во всём разобраться, правильно я понимаю?

Волк лишь кивает.

— Делать тебе нечего, вояка. Какого хрена, а? Ладно, что дальше?

— Генка Борисов подошёл ко мне пару недель назад, сказал, что кое-что знает, но боится лишних ушей.

— И ты повёлся, да?

— У меня не было причин в нём сомневаться, парень исполнительный, надёжный, я сам его проверял, когда на работу брал.

Тогда он, может быть, и был нормальным, но потом что-то себе напридумывал и стал почти неуправляем. Не удивлюсь, если из этой истории с Волком торчат уши Борисова.

— В общем, я приехал в какой-то занюханный бар после смены, там меня уже ждал Гена. Выпили, поговорили о всякой ерунде, пошли покурить на улицу и… нихера я больше не помню.

Бисеринки пота покрывают распухшее лицо — слишком много сил потратил на этот разговор, и его нужно уже сворачивать ко всем чертям, но Волк ещё не всё сказал, а я и не перебиваю — не хватало ещё, чтобы почувствовал, что его жалеют. Вылечится, пришибёт.

— Ты пропал две недели назад, а башка у тебя разбита недавно, — озвучиваю мысли, а Волк морщится и пытается уложить загипсованную до самых яиц ногу удобнее.

Привстаю, наклоняюсь и помогаю ему, за что в ответ получаю слабую улыбку.

— Очнулся я в каком-то гараже, что ли, — точнее не скажу. Полки, банки, хрень какая-то на полу. В общем, не знаю, сколько меня там держали.

Холодок ползёт по спине, липкий и противный. Умом понимаю, что Волк видел в этой жизни слишком много дерьма и его мало чем можно удивить или пронять, но зубы сводит от того, что какому-то упырю вздумалось над ним издеваться сейчас, когда все войны остались позади.

— В общем, почувствовал себя героем плохого боевика, — усмехается, хотя ничего весёлого во всём этом нет.

Это хорошо, что сейчас здесь нет Карла — не хочется представлять, что он мог бы учудить, услышав всё это.

— Били?

— По роже не видишь?

В том-то и дело, что вижу, и это отвратительно.

— А хотели-то что?

— Чтобы я сотрудничал, вполне очевидно.

Да уж, иногда я и правда, тупее паровоза.

— Кормили хоть?

— Периодами, — смеётся, перемежая это действо кашлем, а я хлопаю его по плечу.

— Судя по тому, что тебя выбросили на обочину, как мешок с тухлой рыбой, сотрудничать ты желанием не загорелся.

Отрицательно машет головой и, поморщившись, хватается за голову и шипит.

— Ладно, брат, отдыхай, скоро как новенький будешь.

— Твоими бы словами.

Дверь распахивается, и на порог ступает мент в белом халате, накинутом на плечи и зажатой под мышкой чёрной папкой.

— Добрый день, — говорит вошедший следом невысокий брюнет с прилизанными жидкими волосёнками, а я поднимаюсь на ноги. Свидание окончено, без вариантов.

— Добрый, — говорит Волк и бросает на меня быстрый взгляд.

Чуть заметно киваю, а он улыбается. Понял меня, чёрт, без слов понял. За то и ценю. Только за самодеятельность руку сломаю, когда на ноги встанет. Надо было мне сразу обо всём рассказать, а не крутить яйца, играя в шпионов. Вот и получил, старый вояка — до конца жизни помнить будет.

— Поправляйся, брат, и ни о чём не беспокойся: огород вскопаем, клумбы польём.

Волк кивает, зная, что имею в виду далеко не садово-огородные дела. Теперь нужно найти Гену, вырвать ему кое-что жизненно важное и вымести поганой метлой всех его подельников из “Бразерса”.

Первым делом разнесу к чертям бар, с землёй сравняю и за ногу всех барменов повешу, твари и недоноски. Быстрее в город, быстрее, пока не стало ещё хуже.

Достаю телефон из кармана, набираю Карла и рассказываю последние новости, камуфлируя кодовыми словами самые важные детали, во избежание утечки информации. Тот психует, конечно, — кажется, даже в стену чем-то запустил. Потом перезваниваю Роджеру, а в ответ на меня льётся такой отборный поток матов, что уши почти отвалились. В итоге, оба обещают сегодня к вечеру появиться в “Бразерсе”.

В общем, веселье только начинается.