27. Ася

Когда такси, привезшее меня к лесной тропинке, скрывается за горизонтом, смотрю на наручные часы и понимаю, что слишком рано приехала. Только половина двенадцатого, но мне так хотелось скорее добраться до нужного места, что не выдержала и рванула сюда. Хочется скорее закончить уже этот цирк, потому что всё это слишком сложно для меня. Надо было не слушать маму, а сказать всё самой, глядя в глаза, но теперь уже поздно. Раз решила действовать таким образом, менять ничего не стану.

С таксистом договорилась, что он приедет сюда через пару часов — после долгих раздумий во время поездки, мне показалось, что этого времени будет достаточно, если Викинг захочет быть с нами, а если нет… что ж, к такому повороту событий я тоже была готова.

С детства я научилась тому, чтобы не радоваться раньше времени. Лучше продумать все варианты, тогда многое, даже самое ужасное, воспринимается гораздо легче. Жаль, только в истории с Сашей шла вперёд с широко закрытыми глазами, будто бы не замечая сигналов, которые подавала мне судьба почти с самого начала.

Так, стоп! О чём я вечно думаю? Но, наверное, мысли о бывшем муже, который на самом деле уже стал бывшим, кажутся в этот момент наиболее безопасными, потому что с этой стороны ничего плохого уже не жду. Прошлое, при всём своём негативе, хорошо лишь в одном — оно уже никогда не повторится.

Тревога давит на сердце, но отгоняю прочь мрачные видения. Правда, от ежеминутного посматривания на наручные часы ничего не спасает, а время будто бы замерло, и тонкая стрелка, хоть ты тресни, с места почти не двигается. Чёрти что, в самом деле!

Отвлекаюсь на разглядывание уже знакомых ландшафтов, и виды соснового бора постепенно успокаивают. Упоительно пахнет хвойной смолой, а птицы где-то в небе щебечут, не переставая, и голоса их растворяются в сонной тишине июньского полдня. На удивление даже тошнота прошла, хотя ещё пару часов назад наизнанку выворачивала. Делаю мысленную пометку почаще приезжать сюда, где так вольно дышится полной грудью и совсем не кружится голова. А ещё здесь удивительно легко и спокойно, тепло и уютно. Мимо проезжает незнакомый парнишка на велосипеде, и длинные светлые волосы развеваются за спиной. Забавный. Пройдя ещё полсотни метров, натыкаюсь на двух старушек, самозабвенно выискивающих в траве что-то невидимое глазу. Грибы, возможно, или какие-то ягоды. Сейчас, несмотря ни на что, у меня на дивность прекрасное настроение. Хочется обнять весь мир, покружиться на месте и петь, петь, сливаясь голосом с птичьим гомоном. Ведь если научиться щебетать как они, то, возможно, и взлететь получится. Такая глупая мечта — летать.

Постоянно возвращаюсь к мыслям о ребёнке, который растёт под сердцем, и такая радость переполняет, с головой накрывает, что хочется рассказать об этом всем и каждому, пусть знают о моём счастье, но, как известно, оно любит тишину. Ещё успеют узнать родственники, ещё насудачатся соседки и недоброжелатели, но пока что буду хранить в себе этот секрет. Я имею право насладиться этим нечаянным подарком судьбы в гордом одиночестве, лелея мечту, что так хорошо будет всегда. Приедет ли Викинг? Не знаю, да и волноваться об этом раньше времени не хочется. Пусть письмом, но я рассказала ему обо всём, теперь его очередь решать, что со всем этим делать. А я приму любой его выбор, потому что со мной останется мой сын, как напоминание о том, что когда-то я была безумно счастлива, пусть и недолго.

Сын… почему-то уверена, что это будет именно мальчик. Разве от таких сильных и волевых мужчин, как Витя может родиться кто-то другой? Девочки — тоже хорошо, прекрасно даже, но почему-то до головокружения хочется родить сына. Такого же викинга, как его отец.

Судьба — странная штука. Она сталкивает лбами людей, которым не суждено быть вместе, но что-то щёлкает, и на небосводе зажигается новая звезда, способная озарить путь двум одиноким душам, однажды совершенно случайно соединившимся. Но если эта звезда гаснет, зажечь её вновь почти невозможно. Сейчас я боюсь, что в этот момент наше с Викингом светило бледнеет.

Снимаю с руки часы и засовываю в задний карман джинсовой юбки. Нечего постоянно на них пялиться, так и свихнуться недолго. Мало ли, почему он не едет. Занят, пробки, работой увлёкся, ещё что-нибудь — вариантов масса. Да и прошло не так уж много времени, чтобы уже начинать паниковать, в самом деле. Понимаю, что это всё нервы и гормоны, от которых никуда не деться, но всё равно, с каждым пройденным шагом, с каждой прошедшей минутой на душе становится всё тоскливее. Эй, так я и до рыданий докачусь, а это вряд ли ребёнку будет на пользу. Даже если не приедет, что я, не выращу малыша сама? Ещё как выращу! Вокруг столько хороших людей, любящих меня, что грех жаловаться. А мужик? Ну, что поделать, случается в жизни всякое.

Когда-то мама научила меня, что полагаться в этой жизни нужно только на себя. Я получила хорошее образование, позволяющее мне зарабатывать неплохие деньги, не сидя на попе в душном офисе и не ожидая, заламывая руки, когда же муж принесёт зарплату, чтобы можно было купить себе новые колготки и батон колбасы. Я хороший экономист, потому всегда могу взять парочку фирм и помогать им с финансовой безопасностью. Да, на время ушла из профессии, в тайне надеясь, что отдых и хороший сон помогут забеременеть. Помогли, что самое важное.

За размышлениями даже не заметила, как дошла до поляны, на которой мы, кажется, ещё совсем недавно встретились с Викингом. Тогда думалось, что ничего у нас уже и не получится — слишком долго он молчал, но на поверку оказалось, что после я провела самые счастливые недели в своей жизни. Имеет ли счастье свои границы? Бесспорно, но хранить в памяти нужно только хорошее, так проще жить и меньше морщин появляется.

Нахожу именно ту сосну, — и как вспомнила-то? — возле которой Викинг так страстно поцеловал меня во второй раз, и прислоняюсь лбом к прохладной коре. Здесь, в тени величественных деревьев хорошо и спокойно, и совсем не жарко. Поглаживая рукой толстый ствол, непроизвольно всхлипываю. Всё-таки как бы я не настраивала себя на позитив, мне будет больно, если Витя исчезнет из моей жизни. Без него ведь так тоскливо и пусто, а без его рук очень холодно.

Когда тёплая ладонь касается моей щеки, вздрагиваю, потому что слишком глубоко ушла в переживания.

— Валькирия, — произносит на ухо, и голос этот действует на меня, точно магнит на металлическую стружку.

Расслабляюсь почти мгновенно, но головы не поворачиваю, потому что мне не хочется сейчас видеть его лицо. Снова трушу, понимаю это, но ничего не могу с собой поделать. Викинг стал слишком дорог мне, чтобы я имела в себе мужество отпустить его, но и быть тряпкой, вешающейся на шею мужчине, не умею.

Вместо слов он опирается рукой о ствол дерева, а жар от его тела обжигает. Я чувствую его, кажется, каждой клеткой своей тоскующей без него души, но губы уже сами собой растягиваются в счастливой улыбке. Он приехал! Приехал! А значит, он понял меня, услышал. И ещё это значит, что он хочет быть с нами.

— Я так быстро ехал, что чуть барабанные перепонки не лопнули, — тихо смеётся мне в шею, а тонкие волоски уже чуть дыбом не стоят. — А ещё у меня бензин закончился, и я бежал, как придурок, по этой дорожке, боялся не успеть.

Так вот отчего я не услышала звук мотора…

— Почему? — спрашиваю чуть слышно, а он обвивает рукой мою талию и прижимает к себе. И снова я удивляюсь тому, насколько идеально наши тела сливаются, как подходят друг другу.

Наши отношения — сплав бешеной страсти и невыразимой нежности, когда хочется кричать от счастья и плакать одновременно. Никогда я так не “загоралась” только от одного прикосновения.

— Я боялся не успеть, — говорит тихо, едва касаясь губами моей кожи, а она уже будто пламенем объята. — Ты бы не стала меня потом слушать, верно?

— Не стала бы, — киваю, потому что и правда, могла бы и не простить.

— Во-от, — усмехается, растягивая звуки, и низкий голос вибрирует, посылая импульсы, а внизу живота уже настойчиво разгорается желание. — Потому и торопился.

— Ты подумал?

Викинг молчит, лишь тяжело дышит, прижимаясь ко мне всё крепче, а я уже, кажется, почти задохнулась, настолько мало мне кислорода.

— Ты же помнишь, что я тебе написал тогда, в записке?

— “Я люблю тебя, моя валькирия”?

— Именно. Если ты думаешь, я часто разбрасываюсь подобными признаниями, то вот ни хера.

— Не знаю…

— Зато я знаю. И да, не часто. Вернее, никогда. Ты мне не веришь?

— Я не умею тебе не верить.

— Какая умница, — говорит тихо, а у самого голос дрожит. — Вокруг люди шастают, кстати, а мы тут чёрте, чем занимаемся.

— А мы разве занимаемся? — удивляюсь очень натурально, а он смеётся, проводя рукой вверх по моему голому бедру, задирая юбку. — Провокатор и извращенец!

— Поехали домой, — не спрашивает, утверждает, а я понимаю, что совершенно не хочу сопротивляться.

Сейчас мне так хорошо, так спокойно и правильно, что я готова ехать за Викингом хоть на край земли. Главное, вместе.

***

— Знаешь, — говорит Викинг, когда мы лежим, утомлённые друг другом, на его кровати, — я никогда не хотел детей.

— После того, что… — не знаю, какие правильные слова подобрать, чтобы случайно не задеть его чувств.

— Нет, вообще.

Одной рукой прижимает меня к себе, а во второй держит галстук, который, кажется, в его квартире только для сексуальных игрищ и имеется. Во всяком случае, мне сложно представить такого мужчину, как Викинг, облачённого в костюм и с удавкой на шее. Но я не против того, чтобы этот предмет мужского гардероба водился в его спальне, потому что мне нравится всё, что делает с моим телом.

— Когда Жанна забеременела Яном, я хотел дать ей денег, чтобы она сделала аборт. Чёрт, мне было девятнадцать, когда он родился, какие на хер дети? У меня у самого в жопе ветер дул. Но, спасибо Роджеру, отговорил…

— Мальчикам страшно брать на себя такую ответственность, — замечаю, когда Витя затихает, о чём-то размышляя. — Это, в сущности, нормально.

Хмыкает, целуя меня в макушку.

— Примерно. Во всяком случае, я стараюсь не думать, что виноват перед сыном за то, что не хотел его появления. Долго не хотел.

Приподнимаюсь, высвобождаюсь из его объятий и, перекатившись на живот, укладываюсь сверху. Хочу видеть его грозовые глаза, хочу понимать, о чём он сейчас думает, чувствовать его хочу.

— Ты постоянно говоришь о вине перед ним, но, может быть, стоит уже простить себя?

— Думаешь, это так просто? Перестать себя ненавидеть трудно, — вздыхает, касаясь моей щеки кончиками пальцев невыносимо нежно, трепетно даже. — Я всю жизнь этому учусь, иногда удаётся убедить себя, что я не такое уж и дерьмо, а иногда хочется пулю в лоб пустить. Цикличность.

— Надо тебя от неё избавлять.

— У тебя уже почти получилось, — улыбается и становится похож на озорного мальчишку, хоть и расходятся вокруг глаз морщинки-лучики. — Я когда прочёл новость о беременности, честно, чуть дуба не врезал. Хотя, конечно, подспудно-то я понимал, что мы с тобой когда-нибудь доиграемся.

— Быстро мы что-то…

— А и хорошо, что быстро, — смеётся, обнимая меня и прижимая к себе, а я кладу голову ему на грудь, наслаждаясь покоем и теплом. — Во всяком случае, я тебе ещё не успел надоесть.

— Не надоел бы, — бурчу, целуя ямку между ключицами.

— Это ты меня ещё плохо знаешь, и мы даже не жили вместе толком. Так что всё ещё впереди.

— Дурак! — возмущённо вскрикиваю, а Викинг смеётся. Нет, он натурально ржёт!

— Так вот… не перебивай меня! В общем, сначала я хотел сесть на мотоцикл и рвануть в сторону Заполярья. Испугался, да. А потом подумал, мол, какого долбаного чёрта? Я люблю тебя, сильно люблю, а дети — это ведь хорошо.

— Ты, правда, так думаешь? — ёрзаю, а Викинг морщится, но я не обращаю внимания. — На самом деле думаешь, что дети — это хорошо?

— Ася, послушай меня. Я один раз это скажу, больше никогда не повторю, потому слушай внимательно: я очень любил своего сына, до безумия любил. Это закончилось плохо, но я не стал бы ничего в этой жизни менять. Все наши ошибки, вся боль даны нам не просто так. Мы с тобой уже не дети, да и у меня мозгов в голове стало побольше. Потому да, я хочу этого ребёнка.

— Спасибо…

Мне кажется, я в одном шаге от того, чтобы разрыдаться. Господи, за какие доблести ты послал мне этого невозможного, красивого, самого лучшего в мире мужчину? Я же даже никого не вынесла из пожара!

— Я люблю тебя, моя валькирия. А теперь спи, тебе нужен отдых.

— Нет уж! Наговорил женщине нежностей, растрогал до самого дна, а теперь спать отправляет. Так дела не делаются.

Он вопросительно смотрит на меня, а на губах уже расцветает лукавая улыбка.

— Спи, я сказал! — ещё пытается на чём-то настоять, но не только он умеет руководить в постели, я тоже умею.

— Не буду! Не заставишь, мне не хочется.

— А чего тебе хочется? Есть?

Он издевается надо мною, по глазам вижу. Ну, держись, Виктор Андреевич.

— Мне тебя хочется, — выдыхаю ему в шею, а он смеётся.

— Ты беременная, нужно аккуратнее быть…

— Витя, правильно, беременная, а нам, пузатым женщинам, отказывать нельзя. Вообще ничего. А то мыши чего-нибудь тебе отгрызут.

— Ты невозможная женщина, — говорит, а в голосе уже характерная хрипотца слышится, от которой я завожусь почти моментально. — Ася-я…

— Молчи!

Просовываю руку между нашими телами и касаюсь пальцами уже порядком возбудившегося органа. Ага, спать он собирался, так я и поверила.

Но не успеваю ничего сделать, а Викинг одним движением перекатывает меня на спину, нависая сверху, а я задыхаюсь от нахлынувших эмоций. Грозовые глаза потемнели от желания почти до черноты.

— Мне нужно быть осторожным, — говорит, касаясь губами шеи, щекоча бородой. — Но, чёрт возьми, я не умею терпеть рядом с тобой.

— И не надо, потому что я тоже не умею. И не хочу, чтобы ты учился.

Он усмехается, а у меня внутри всё переворачивается от того, до какой степени я люблю этого мужчину. Не глазами, нет, хоть он и очень красивый. Душой, которая, будто бы привязанная незримыми нитями, тянется за ним.

Обвиваю ногами его талию, а из широкой груди вырывается гортанный звук, а между тёмно-русых бровей пролегает глубокая складка. Он сверлит меня взглядом, впитывает мой образ, а я плавлюсь от этого, растекаюсь, почти потеряв голову от желания и любви.

— Я люблю тебя, моя валькирия, — говорит Викинг, медленно и до головокружения нежно входя в меня. Он не торопится набирать темп, подспудно опасаясь нанести какой-нибудь вред ребёнку, а я и не подгоняю.

Нежный Викинг мне тоже нравится.

И когда засыпаю, насытившаяся, довольная, в коконе из одеяла и сильных объятий, понимаю, что вот теперь абсолютно счастлива.