26. Викинг

Звонок в дверь отвлекает от просмотра какого-то тупого ментовского сериала. И зачем я вообще канал переключил? Смотрел же, как какой-то придурок пытался на коне въехать в пиццерию, пьяный в хламину. Так нет же, переключил, случайно нажав на пульт, и прямо залип на этой псевдо реалистичной дури. Утренний кофе давно остыл, но я не могу найти в себе сил, допить его. Устал, наверное, или всё-таки возраст сказывается. Да ну, на хрен, нашёл ещё, о чём париться, о возрасте.

Звонок в дверь настойчив до безобразия, и я вспоминаю, что скоро должны принести письмо от Аси. Нет, всё-таки не зря я однажды назвал её валькирией, потому что это не женщина, это ураган. Как ни пытал, что в том письме, так и не призналась, упёртая. Грешным делом подумал, что бросить меня решила таким оригинальным способом, даже испугаться успел, но потом решил, что это ерунда и глупость, потому что Ася не может не понимать, что в любом случае придётся объясниться лично. Я не из тех, кто оставляет незаконченные разговоры и незавершённые дела, легко отступаясь. Сопли жевать — явно не мой метод. А вот, когда она, открыто глядя мне в глаза, скажет, что не хочет быть со мной, объяснит причину, разложит по полочкам так, что я пойму, тогда и отпущу. Не раньше.

— Да иду я, чего трезвонить?!

Странный какой-то курьер, честное слово. Обычно разок робко позвонят, и дышать за дверью боятся, а тут прямо настойчивый такой. Размышляя о том, что такому активисту не мешало бы шею намылить, распахиваю дверь и замираю, увидев пришедшего. Вернее, пришедшую.

— Виктор, здравствуй, — говорит Анна Михайловна, моя бывшая тёща. — Надеюсь, я не помешала.

Господи, я не видел эту женщину чёртову уйму лет, а она зачем-то снова нарисовалась на моём пороге, будто бы кто-то здесь рад её видеть. Словно, здесь ещё кто-то способен радоваться.

— Я занят, — отрезаю и опираюсь плечом о дверной косяк. Нечего ей делать в моей квартире. Мы давно всё выяснили и трижды разжевали, потому не вижу повода чаёвничать под абажуром. — Говорите здесь, только быстро.

Наверное, некрасиво держать пожилую женщину на пороге, но вот такое я дерьмо, совсем не уважаю старших. Во всяком случае, моя бывшая тёща не из тех, с кем мне хотелось бы вести долгие разговоры, потому пусть выкладывает о целях визита, не проходя в квартиру.

Анна Михайловна бросает на меня хмурый взгляд и поправляет на голове чёрную шляпку.

— Хорошо, я много времени у тебя не отниму, — вздыхает, осматривая подъезд, потом всё-таки переводит взгляд на меня, но молчит, а я и так всё понимаю без слов.

Мы давно уже ничего не должны друг другу. В тот момент, когда Жанна нас бросила, её родители, хоть и отреклись от дочери, но принимать участие в воспитании внука не торопились. Так, изредка, брали Яна с собой в парк, катали на карусели и возвращали через пару часов. В итоге я пресёк эти бесполезные попытки изобразить любовь — не хотел, чтобы Яна снова ранили. Да, я был плохим отцом хотя бы потому, что слишком трясся над ним, оберегал, и это сделало сына очень доверчивым и наивным. В итоге всё закончилось тем, чем закончилось, и в этом лишь моя вина.

— Анна Михайловна, говорите уже, раз пришли. Вряд ли вы соскучились по бывшему зятю.

На тонких губах расцветает лёгкая улыбка с явным оттенком горечи, а в голубых, как у дочери, глазах застыла тоска. Что-то случилось, только она продолжает играть в молчанку, будто бы слова в горле застряли.

— Что произошло? — не выдерживаю, повышаю голос, а тёща вздрагивает, словно ударил её.

— Витя… понимаешь…. — начинает, но голос срывается, и Анна Михайловна зажимает рот рукой, а из глаз в окружении сеточки морщин текут слёзы.

Вот это поворот.

— Заходите, — затягиваю бывшую тёщу в квартиру, и как только закрывается дверь, Анна Михайловна оседает на банкетку у двери и принимается рыдать.

О́дин всемогущий, этого мне только не хватало. Ни разу не видел, чтобы эта женщина плакала, да и не сказать бы, что мечтал лицезреть подобное зрелище.

Присаживаюсь на корточки напротив и, взяв крепко за худые плечи, встряхиваю. Чтобы успокоилась, перестала рыдать и сказала наконец, за каким чёртом пришла сюда сегодня.

— Жанна, — воет, а у меня в голове что-то щёлкает, — она… она…

— Что с вашей дочкой непутёвой случилось? Да хватит рыдать!

— Она умерла, — выдавливает и закрывает лицо руками.

Мать моя…

— Жанна? — спрашиваю, поднимаясь на ноги. — Умерла?

Анна Михайловна лихорадочно кивает, не отнимая рук от лица, а мне слышны лишь всхлипы и тихое подвывание. Тёща моя всегда была сильной женщиной, волевой, несгибаемой. Сказала, что им не нужна такая дочь, и больше Жанна не переступила порог отчего дома. Но сейчас сидит в моём коридоре, худая и маленькая, а истерика выворачивает её наизнанку. Иду на кухню, наливаю полный стакан воды и, вернувшись, протягиваю.

— Попейте, — прошу, а внутри что-то в узел сворачивается, потому что сказанное минуту назад не укладывается в голове, кажется невероятным, немыслимым.

Всё-таки, несмотря на мои, не самые светлые чувства, к Жанне, сейчас не могу поверить, что сказанное Анной Михайловной — правда. Ей же… чёрт возьми, ей же всего сорок один! Молодая же баба, здоровая была, когда в последний раз доставать меня удумала, а тут…

— Витя, я пришла… я не знала, куда ещё пойти… мне только что позвонили, сказали…

Голос срывается, но тёща уже взяла себя в руки, постепенно возвращаясь к привычному для себя состоянию — отстранённой холодности и жуткого самоконтроля.

— А почему? Что случилось?

Сейчас кажется, что кто-то стукнул меня по голове пыльным мешком. Мысли путаются, разбегаются в разные стороны, и я не могу собраться и взять себя в руки.

Анна Михайловна возвращает мне пустой стакан, и я машинально засовываю его в карман домашних брюк. Отводит взгляд, проводит рукой по лицу, будто стирая следы чего-то невидимого. Между нами пролегло много пустых лет и разрушенных судеб. Она знает, что по вине её дочери слишком многое однажды сломалось, чтобы мы могли ещё хоть что-то значить друг для друга, но сейчас нас с ней снова объединяет беда. И пусть Жанна давно уже для меня никто, пустое место, но когда-то она родила мне замечательного сына, и это не даёт совсем забыть о ней.

— Она повесилась, — отвечает, размазывая по лицу слёзы и остатки макияжа. — Надо поехать, на опознание…

Истерика, вроде бы, уже прошла, но Анна Михайловна, попытавшись встать, снова заваливается на банкетку.

— Помоги мне, пожалуйста, — просит жалобно, хотя это совсем на неё не похоже. — Ты же знаешь, я совсем одна.

И это правда, потому что тесть давно умер, и сейчас Анна Михайловна тихо доживает отведённое судьбой время в пустой квартире. Пустота и одиночество — как много этого в наших судьбах, и это роднит нас лучше, чем может показаться на первый взгляд.

— Отвези меня в морг, я боюсь не доехать.

Ладно, чёрт с тобой, повезу.

— На мотоцикле ехать не предлагаю, сейчас такси вызову.

Она пожимает плечами, согласная на всё, лишь бы не быть сейчас одной, а я, вызвав машину к подъезду, иду в кухню. Открываю шкаф, достаю бутылку коньяка и наливаю половину стакана. Чёрт возьми, утро ведь на дворе, а я уже пью, но за помин непутёвой души бывшей жены можно и поступиться принципами.

Всё ещё мерещится, что это может оказаться глупой шуткой, но что-то подсказывает, что покойники не оживают.

Вокруг гнетущая тишина, вязкая и липкая, но я уже привык. Понимаю, что мог бы не помогать бывшей родственнице, но вроде бы как в память о том хорошем, что когда-то было у нас с Жанной, сделаю это. Неважно, чем всё закончилось, однажды ведь была любовь.

Можно ненавидеть человека, но если вас связывают общие дети, чужими вы уже не будете никогда.

В окно замечаю подъехавший тёмно-серый автомобиль с шашечками на крыше, ставлю стакан в мойку и иду в коридор. Молча обуваюсь, а Анна Михайловна, уйдя с головой в своё горе, не обращает на меня внимания. Несмотря ни на что, жалко её.

— Пойдёмте, машина приехала.

— Да, Витя, я иду.

Помогаю ей встать, и она бросает на меня благодарный взгляд.

Когда распахиваю дверь, замечаю парнишку в форменной футболке и папкой в руке. Курьер, чёрт возьми! Совсем забыл!

— Жданов Виктор Андреевич? — интересуется парень, сверяясь с документами.

У меня нет ни времени, ни желания расшаркиваться, потому рявкаю:

— Письмо привёз?

Вздрагивает и неуверенно кивает, протягивая мне бумаги. Ставлю роспись в нужном месте, и через мгновение становлюсь обладателем ценного груза, а парень исподтишка рассматривает мои татуировки. Делаю вид, что ничего не замечаю, и он в итоге убегает в сторону лифтов.

Кладу письмо в карман — чуть позже прочту, — ощутив напоследок что-то плотное внутри. Чего там Ася удумала? Мне дико хочется разорвать этот чёртов конверт и понять, что приготовила для меня валькирия, но пока что повременю. Сначала отвезу тёщу к моргу, а то ещё дубу даст от горя. Несмотря ни на что, Жанна была её дочерью. Уж я-то знаю, насколько невыносимо больно хоронить собственных детей, пусть и непутёвых.

Мы молчим, каждый по-своему переживая эту новость. Мне, лично, не верится, что Жанны нет во всех смыслах этого слова. Когда-то, сразу после смерти Яна, я неистово желал этой женщине смерти. Казалось несправедливым, что Ян лежит в земле, а мать, предавшая собственного сына, живёт и радуется. Потом ненависть утихла, сменившись вначале брезгливостью, а после и пустотой.

Называю адрес городского морга, а Анна Михайловна, будто в прострации, сворачивается клубочком на заднем сидении и следит невидящим взглядом за дорогой, пробегающей за окном.

Пару раз порываюсь достать письмо из кармана и прочесть его наконец, но останавливаюсь, потому что не хочу трясти своей личной жизнью перед чужими людьми. Потом, всё потом.

— Витя, спасибо тебе, — говорит бывшая тёща, когда таксист паркует машину у центрального входа в городской морг. За время поездки Анна Михайловна, кажется, полностью пришла себя, а во взгляде уже не сквозит отрешённость на грани помешательства. — Я постараюсь недолго.

— Не за что.

Она выходит, а я следом. Нужно покурить, потому что на душе как-то очень уж паршиво. Достаю сигареты из кармана и снова натыкаюсь на письмо, а ещё стакан этот проклятый так и не вытащил. Всё, надоело, нужно прочесть, потому что это на самом деле важно. Хоть новость о смерти Жанны и выбила из колеи, всё-таки маразма у меня ещё нет, знаю, кто мне на данном этапе жизни дорог.

Присаживаюсь на лавку, отрываю край конверта, и на колени падает какой-то продолговатый плоский предмет. Беру в руку, верчу и так, и эдак, но чёрт его знает, что это за херота. Когда замечаю две тонкие сиреневые полоски в круглом окошке, сердце, кажется, пропускает удар.

Чёрт…

Внутри конверта лежит свёрнутый в четыре раза листок бумаги. Вырванный из школьной тетрадки, размашисто исписанный с первой до последней строчки крупным почерком. Пока читаю, понимаю, что стою в шаге от того, чтобы умом тронуться.\

"Дорогой мой человек.

Вот сейчас перечла, и поняла, насколько старомодно это должно смотреться со стороны, но ты уж потерпи свою валькирию, я в последние дни не очень хорошо соображаю.

Ты знал, что я трусиха? Да, представь себе. Нет, нет, если ты вдруг собрался сейчас смеяться, то не нужно, я не шучу. Я трусиха. Потому смело можешь перестать называть меня валькирией, и можешь придумать мне какое-нибудь другое прозвище. Рохля, например. А что? Вполне годится.

Так вот… Я должна ведь лично сказать тебе о том, что у нас будет ребёнок, но вместо этого пишу пространное и путаное письмо, из которого ты, наверное, совсем ничего не понял.

В общем.

Я беременна.

Знаю, насколько эта тема для тебя сложная и болезненная, потому и говорю вот так, письмом. И да, я готова к тому, что ты не захочешь предавать память Яна. Не смогу тебя в этом винить, знай об этом, но…

Знай, какой бы ни была твоя реакция, я оставлю этого ребёнка. Он мой, я его выстрадала. Ясно?

Я буду тебя ждать сегодня в полдень, в нашем лесу. Ты меня понял? Ты вспомнил, где это? Очень на это надеюсь…

Но только знай: если приедешь, то я тебя уже не отпущу. Никогда. Потому подумай хорошенько сперва, нужно оно тебе или нет.

Твоя трусливая валькирия".

Перечитываю письмо в третий раз, вчитываясь в написанное. Ребёнок? У меня?

Письмо падает на землю у ноги, а я закрываю лицо руками, пытаясь привести мысли в порядок. Тру глаза, бороду, разгоняя кровообращение, но дрожь во всём теле не унять. Просыпается что-то глубинное, давно забытое. Почему-то на память приходят картины того, как я висел вниз головой на турнике, а Роджер, ещё тогда двуглазый, смотрел на меня снизу вверх и умолял не пороть горячку. Тогда я впервые узнал, что Жанна беременная и почти предложил ей сделать аборт, но не хватило духу. Пошёл советоваться с Роджером, а тот чуть шею мне не сломал за такие фокусы.

Но сейчас, по прошествии стольких лет, прислушиваясь к себе и намеренно будоража гнилую память, понимаю, что я уже не тот мелкий сосунок, страшащийся открывающихся перспектив.

Я люблю Асю, люблю так, как никого до неё и никогда уж после. И я уверен на двести процентов, что все мои чувства взаимны. Никогда я не был так близок к тому, чтобы назвать себя счастливым человеком, потому, что бы там она себе не думала, отпускать не собираюсь. Пусть рожает, пусть. Может ещё десятерых родить, лишь бы я мог и дальше чувствовать такой покой и имел поводы любить рассветы и радоваться закатам.

Только, мать их, я опаздываю!

Выхватываю телефон, набираю номер Аси, но в ответ “абонент не абонент”. Чёрт её дери, снова куда-то телефон дела, безумная женщина. Оглядываюсь по сторонам и замечаю, что Анна Михайловна выходит из здания, а в глазах такая боль плещется, что сразу понимаю: ошибки быть не может, Жанна на самом деле умерла. Чёрт, до последнего ещё надеялся, что это очередной фокус бывшей жены, и всё это окажется дурацким розыгрышем или ловкой инсценировкой, но нет, на этот раз всё действительно закончено.

— Надо похороны организовать, — бормочет Анна Михайловна, а я понимаю, что ей нужна помощь.

— Садитесь в машину и езжайте домой, — говорю, помогая ей забраться в салон, — о похоронах не беспокойтесь. Хорошо? Договорились?

Это малое, что я могу сделать для своего сына, потому что, как бы там ни было, он до последнего любил Жанну и в тайне — знаю это — ждал, что она вернётся. Жаль, что встретиться у них получится только за последней чертой.

Когда такси отъезжает, набираю Карла, у которого хранятся запасные ключи от всего моего движимого и недвижимого, и прошу, чтобы кто-то из его ребят подогнал мой байк к моргу. Вот за что люблю белобрысого засранца, так это за то, что он даже не удивился моему месту нахождения. Лишь бросил короткое “жди” и отключился.

Чёрт возьми, время скачет галопом, и мне до боли под лопатками страшно опоздать. Не хочу, чтобы валькирия подумала, что останется одна. Судя по тону письма, она уже убедила себя, что могу сбежать, да только хрен им всем, никуда я не денусь.

Теперь лишь бы успеть.