Глава 13

Я попробовал отодвинуть швейцара с прохода, но тот вцепился в косяк всеми четырьмя конечностями и что-то надрывно кудахтал, будто отчаянная наседка, защищающая цыплят от коршуна.

Я не стал долго церемониться и предъявил весомый аргумент — тычок кулаком в пузо, между пупком и грудиной. Чувствительный, но провел я его без фанатизма, чтобы привратник совсем не задохнулся.

Михаил охнул на вынужденном выдохе и сложился пополам, словив спазм дыхалки. Я мягко взял его за кудри и отвел в сторону, как телка за носовое кольцо. Он сполз по стеночке в уголке, пытаясь матюгаться сквозь судорожные попытки сделать вдох.

Я тем временем шагнул в спальню, где, со слов “наседки”, находилась очень голая женщина. Такая голая, что даже милицию нельзя впускать.

Вошел в комнату, и вдруг над головой что-то мелькнуло. Сработала реакция боксера. Если что-то мелькает, значит, надо уворачиваться. Резко ушел в сторону нырком, и вовремя.

Над макушкой просвистел увесистый предмет, чиркнув по волосам. В следующую секунду я выбросил “двоечку” в сторону предполагаемого противника, но не попал. Там уже никого не было. Зато в углу жалась девушка с увесистым вентилятором из литого алюминия в руках. Вот сучка, чуть меня по башке советским прибором не отоварила!

— Бросьте вентилятор, сопротивление бесполезно, — проговорил я фразу из боевика девяностых, хотел добавить еще “вы окружены”, но посчитал лишним. Как я могу ее один окружить? Каткова что-то совсем было не видать. Тылы, наверное, прикрывает. Глубокие…

Тетя оказалась вполне себе одетой. Блузка и юбка, правда, блуза странно топорщилась из-под пояса, видно, наспех напяливала.

Нападение с вентилятором, кофта наспех, затравленный вид — все свидетельствовало о том, что воительница не собиралась вступать в беседы с органами, а планировала прорываться с боями и даже с потерями (со стороны противника, конечно, таким советским вентилятором запросто черепушку можно проломить).

И только сейчас я смог нормально разглядеть ее лицо, которое показалось до боли знакомым. Япона-матрена! Так это же… Наша подозреваемая. Ну точно! Тот же овал лица, что на фотороботе, тот же взгляд, только волосы не такие пышные, больше на прошлогодние сосульки похожие. Без парика просто.

Между тем, дамочка по моему радостно-охотничьему взгляду поняла, что творится в моей голове, и решила биться до последнего. Снова замахнулась вентилятором, хотя стояла поодаль. “Швырнет сейчас, гадина” — мелькнула в голове правильная мысль. И точно, метнула преступница в меня серебристый снаряд с тремя кожистыми лопастями.

И снова реакция боксера пригодилась. Да и руки относительно хрупкой тети не преспособлены метать вентиляторы и прочие увесистые бумеранги, даже в состоянии аффекта при виде заклятых врагов, правоохранителей.

Полушаг влево с небольшим поворотом, и вентилятор, вращая лопастями, неуклюже пронесся мимо, будто винтовой истребитель довоенных времен. Но он не впечатался в стену. Как ни странно, стука и грохота не послышалось за моей спиной. Он врезался во что-то мягкое.

— А-а-а!!! — судя по истошному воплю сзади, он угодил в человека, а вернее, в швейцара (просто Катков бы иначе вопил – удивился бы больше).

Я обернулся, на полу в коридоре прохлаждался скорчившийся Войнов. В обнимку с вентилятором. Прибор пересчитал ему несколько ребер и, скорее всего, даже сломал парочку.

Муки любовника нисколько не смутили мошенницу. Она и глазом не моргнула, даже сочувственно не поморщилась и слезу не пустила, а просто, воспользовавшись возникшим замешательством (во всяком случае, она так считала, но я-то был начеку) бросилась напролом в коридор.

Не знаю, на что она рассчитывала. Либо я такой прозрачный, либо она такая безбашенная. Но, естественно, прорыв блокады не получился. Я поймал ее за шкирку, как шкодливого котенка. Придавил к стене и щелкнул наручниками на ее запястьях. Первый раз женщине браслеты надеваю. Ни золотых, ни стальных не приходилось водружать.

Из глубины коридора показался Катков. Увидев, что враги повержены, он деловито подошел к скулящему швейцару:

— Вставайте, вы проедете с нами.

— А-а!.. — выл тот, корчась от боли. — Вы за это ответите! Это ментовской беспредел!

— Пишите, гражданин, заявление, — я схватил его за шевелюру и потянул вверх, помогая подняться. — На вентилятор или на того, кто его пульнул. Вот на эту гражданочку, например. Кстати, кем она вам приходится? Любовница? И подельница в одном лице?

Тетя молчала, а швейцар норовил наговорить лишнего:

— Мы ничего не сделали, вы ничего не докажете!

— Посмотрим, — я подтолкнул Войнова в комнату, одеваться, а сам уже перебирал в голове адреса потерпевших, которых надо срочно вызвать на опознание.

Запихав в машину, повезли парочку в отдел. Войнов поначалу упирался, верещал, чтобы в больницу его везли, дескать, ребра у него переломаны, и органы его внутренние упали на самое дно (дно чего — не уточнил).

Чтобы он заткнулся, пришлось залепить профилактический подзатыльник и пригрозить двухдневным допросом, в ходе которого он не то что травмпункта не увидит, но и в туалет даже не выпустят.

Михаил смекнул, что меня не разжалобить, и, наконец, припух. А его подружка тихо крысилась на нас на заднем сиденье, стиснув зубы, молчала, ну просто как Зоя Космодемьянская. Крепкая барышня, придется с ней повозиться. Но если потерпевшие на нее прямо укажут, то и показания ее признательные не слишком-то нужны, тем более, пальчики тоже, скорее всего, ее окажутся.

Приволокли добычу в отдел. Сначала допросили швейцара, он более хлипкий оказался. Хотя первое время пытался заднюю включать. Тогда я напомнил ему про сломанные ребра и рассказал страшную историю, как один такой же поломанный время тянул с обращением в больницу, и сломанное ребро в один “прекрасный” момент прокололо легкое, и бедняга откинул коньки от пневмоторакса. Это подействовало. Войнов тут же выложил нам, как с подельницей Машкой Мухиной обували они состоятельных клиентов ресторана “Острава”.

Горохов слушал его сбивчивый, прерываемый вздохами и ойканиями рассказ так внимательно, будто это была премьера остросюжетного радиоспектакля.

Схема проста, но гениальна. Он высматривал подходящих, одиноких мужчин, что посещают ресторан, как рабочий заводскую столовку. Здоровался и знакомился с ними. Умело перебрасываясь парой дежурных фраз на входе, узнавал о роде их деятельности. Его подельница в это время наблюдала за потенциальными жертвами из тихого уголка обеденного зала, непринужденно потягивая вино. Изучала повадки будущих жертв, отмечала их тягу к прекрасному (то есть, блондинкам или брюнеткам), запоминала внешность. Адрес узнавала через горсправку и перевоплощалась: для каждого клиента индивидуально в женщину его мечты.

Для кого-то она была горячей абитуриенткой, для кого-то строгой учительницей, для кого-то чиновницей. В общем, спецом широкого профиля оказалась Маша Мухина, 1955 года рождения. Если бы мы снимали кино, нам потребовалась бы целая команда сексуальных спецагентш.

Зафиксировав протокольно показания, Горохов отдал Войнова Старикову, поручив под конвоем все-таки свозить в травмпункт.

Настала очередь допроса главного персонажа. Подозреваемая оказалась не местной. Приехала из деревушки. Анкетные данные она не скрывала, паспорт оказался при ней, в сумочке, и проблем с установлением личностью не возникло.

Оказалось, что после школы она закончила одно из Волгоградских ПТУ, недолго поработала на тракторном заводе, но потом решила, что такое занятие не предел ее мечтаний, и уволилась. Вот почему мы не нашли её ни в каких картотеках театральных – просто самородок какой-то, из тракторного, да на криминальные подмостки! Так и хотелось присвистнуть да закричать: браво! Но Мухиной мои овации были вовсе не нужны.

Тем более, что дальше рассказ ее обрывался, мол, познакомилась в ресторане с Войновым и жила у него. Ничего такого не делала и знать ничего не знаю, гражданин начальник. Доказательная база у нас была хорошая, и ее показания погоды не делали, но Горохову уж очень хотелось все закончить красиво. Штрихом профессионала. Не привык он, чтобы виновные не признавались.Не для того, понимаете ли, такой отдел придумывал да пробивал, и дельце это отыскивал.

— И зачем тебе это все надо было? — сетовал он, пыхая сигаретой и играя в сочувствующего полицейского. — Молодая, красивая, умная, вся жизнь впереди, а ты с мужиков деньги тянула…

— Ничего такого я не делала, — пробурчала Мухина.

— Мария Денисовна, — следователь протянул ей сигарету. — будете? Я понимаю, что вы хотели более красивой для себя жизни, чем вставать каждое утро к гудку Волгоградского тракторного. Мне ваше признание не нужно, мне просто самому интересно, не как следователю, а как человеку… Это же спать со всеми подряд приходилось ради денег.. Тьфу!.. Совсем себя не цените. Хуже чем, извиняюсь, проститутка. Те хоть честно “работают”, а вы…

— Вы ничего обо мне не знаете, — дернулась Мухина, сверкнув злыми глазищами (зацепил-таки Горохов ее потаенную струнку). — Я школу с медалью золотой закончила, а меня родители в ПТУ отправили. Чтобы вернулась в деревню не каким-нибудь бесполезным экономистом, а человеком нужным, со специальностью рабочей. Настоящая работа чтоб была, – она зло передразнила то ли мать, то ли отца. – Но я закончила и назло им домой не вернулась.

Горохов только руками развел.

— А сами все-таки пошли на завод?

— А куда мне еще с таким образованием? Только на завод и в продавцы. А я вообще о сцене мечтала… В конкурсах самодеятельности областных в школе побеждала, — Маше вдруг захотелось выговорить наболевшее. — Меня даже в Артек отправляли, как победительницу, а тут – ПТУ…

— И ты решила использовать свой талант в преступных целях, — Горохов закурил еще одну сигарету, не то чтобы ему хотелось так курить, просто, чтобы из ритма допроса не выпадать, будто он не следак вовсе, а товарищ, который беседует и непринужденно дымит.

Тоже, вроде как, своя мизансцена.

— Они сами мне деньги отдавали, я ничего не воровала.

— Согласен, — подбодрил ее следователь. – Ты действовала тонко. Честно говоря, я восхищен. Но, сама понимаешь, такое безобразие Москва терпеть не будет в преддверие Олимпиады. Сегодня ты директора фабрики облапошила, а завтра иностранца какого-нибудь обанкротишь, а он потом скандал на всю мировую общественность поднимет. Так что придется тебе, Машуня, на путь исправления вставать, отсидишь свое, выйдешь с чистой совестью – и в Щукинское поступай. Глядишь, может, и осуществится мечта твоя.

— Старая я тогда уже буду, когда выйду.

Кажется, она спорила уже из чистого упрямства. И слова Горохова, и наш с Катковым пораженный, да чуть ли не восторженный вид как-то задобрили её, примирили с тем, что уже произошло, уже сделано.

— Если со следствием сотрудничать будешь, то немного дадут, – продолжал спокойно увещевать Горохов. – Еще и условно-досрочно можно выйти. А в Щукинском у меня одноклассник преподает. Как надумаешь, могу вас свести. Через несколько лет, конечно…

— Ладно, пишите… – вздохнула Маша с грустью и надеждой. – Все расскажу…

Вот так и без Светы удалось раскрутить самую громкую мошенницу Волгограда. Катков ее дактилоскопировал и сравнил пальцы со следами, изъятыми по остальным эпизодам.

Заключение клепал всю ночь. Как и положено, с фототаблицей с разметкой частных признаков на фотках следов и отпечатков, с контрольными фотоснимками, сделанными по правилам масштабной фотосъемки. Для этого пришлось воспользоваться фотолабораторией Главка. Проблем теперь с таким вообще не было. Ревягин даже отрядил в помощь Каткову лучшего дактилоскописта, но Алексей никому такие дела не доверял, а позволил ему лишь вырезать фотки по размеру и шлепать их, как аппликацию, в приложение к заключению.

Экспертиза получилась красочная (разметка совпадений красной пастой делалась), наглядной, а выводы не вызывали сомнений и гласили, что следы рук произошли от гр-ки Мухиной М.Д.

В Волгограде мы пробыли еще пару дней, пока Никита Егорович заканчивал подбивать материалы дела, предъявил обвинение подозреваемой, провел пару очных ставок, избрал меру пресечения для мошенницы (заключение под стражу, естественно), снова ее допросил уже в качестве обвиняемой и передал дело местным.

Пока он возился с бумажками, у нас выдался свободный день, и мы смогли погулять по городу-герою. По тем местам, где обязательно должен побывать каждый советский человек. Я пригласил Свету на импровизированную экскурсию, но за нами увязался Алексей. Истоптали ноги, излазив район Мамаева кургана (господствующей высоты, за которую бились наши отцы и деды), посетили Родину-мать. Сейчас это самая высокая статуя в мире, таковой она будет оставаться еще лет десять, пока буддисты своих идолов не настряпают. Прогулялись по Набережной, восхитившись просторами водной глади матушки-Волги и ширью берегов русских.

Никита Егорович пару вечеров где-то пропадал, утром выглядел помятым, жевал серу, но был в прекрасном настроении. Наверное, обсуждал в сумерках былые времена с Ревягиным, за рюмкой чая в каком-нибудь ресторане. Наверстывал упущенное. Приказом главка Евгений Сергеевич торжественно вручил Горохову наградной офицерский кортик с именной гравировкой за достигнутые успехи в оперативно-служебной деятельности и поддержании правопорядка.

В общем, последние дни провели с пользой, а потом вернулись в Москву. В аэропорт нас повез Ревягин лично, сев за руль теперь уже не нашей черной “Волги”.

— Ну, звони, пиши, — похлопал Евгений Сергеевич по плечу Горохова в зале аэропорта. — Будешь в наших краях — заскакивай…

— И ты не забывай старого друга, — Никита Егорович хотел пожать руку, но, махнув пятерней, притянул к себе тушу полковника и обнял. Тот заключил его в ответные объятия. Как они вообще жили все это время друг без друга?

***

Вернувшись в Москву, Горохов дал нам пару выходных. Как по мне, конечно, это лишнее. В Новоульяновск я смотаться не успею, а в Москве одному куковать – как-то не очень. Не нажил еще здесь друзей. Разве что Света… Можно было ее позвать сгонять на ВДНХ, или в парк Горького, но она укатила с родителями на дачу. Давно предков не видела.

Про свою личную жизнь психологиня не распространялась. Деликатно молчала. Но я понял, что живет она с родителями и, судя по рыжим шерстинкам на ее одежде, еще и с котом.

Я лежал на кровати в своей общажной комнате на Войковской и от нечего делать перечитывал “Человека-невидимку”. Роману Уэллса скоро сто лет исполнится, а в СССР он пользовался до сих пор бешенной популярностью. Я выцыганил книгу у соседа по секции. Решил приобщаться к миру литературы. Книг я давненько не читал, но отсутствие телека, интернета и прочих инфопомоек потихоньку перетягивало меня в стан прекрасного…

Уже вечерело. Через распахнутое окно было слышно, как позвякивают трамваи. За книгой я даже начал впадать в дрему, как вдруг вздрогнул от неожиданного стука в дверь. Не сильного, но твердого, как железо.

— Открыто! — недовольно буркнул я и сел на кровати.

Дверь скрипнула, и проеме появился серенький субъект в мышинном плаще, в горловине которого стрелковался узкий галстук. Фетровая шляпа и отглаженные брюки выдавали в нем дядьку солидного, возраста примерно первых седин. С виду похож на номенклатурщика, чиновника или другого директора молокозавода.

— Разрешите? Андрей Григорьевич, — сухо улыбнулся гость тонкими, как у Гитлера губами.

Определенно, это не чиновник и не зав кукурузного поля — взгляд слишком колюч. Хоть и улыбается вроде, а в глазах холодок. И обращение такое, чисто служивое: “разрешите”. Нехорошее предчувствие екнуло где-то в груди. Что за хрен ко мне приперся, и что ему надо?

— Вы кто? — по-хозяйски бросил я, не вставая с кровати.

Не хотелось оказывать много чести непрошенному гостю.

Тот, словно ожидая такого вопроса, нисколько не смутился, снял шляпу:

— Может, я все-таки войду, и мы поговорим? Не в коридоре чтобы…