Глава 12

Я подскочил к сцепившимся, уже примеряясь, как вытащить из крепкого захвата Горохова его жертву, и одновременно раздумывая, как этой жертве врезать помягче, чтобы без синяков, и пыл остудить, если бурагозить будет.

— Это кого он мразью назвал?! — промычал Ревягин, выглянув из-под руки Горохова.

Странно дело, он не вырывался, а спокойно стоял, чуть покачиваясь. А морда красная оказалась не от удушения. А как у Евдокимова, после бани, то есть. Так они что, блин?… Обнимаются?..

Я опешил, хлопая глазами и не зная что сказать, даже стыдно стало за своим мысли про сокрытие трупа путем закапывания.

— Женя! Все нормально, Женя… – проворочал непослушным языком тепленький Горохов.

Они стояли, чуть пошатываясь (видно, чай на травках оказался слишком крепок, да под паром), но совместными усилиями и братской сцепкой им удавалось оставаться в вертикальном положении. Из-за этих чертовых пошатываний я и подумал, что павианы силушкой меряются в схватке смертельно-банной.

— Извиняюсь, Евгений Сергеевич, — улыбнулся я. — Это не про вас я говорил. Обознался.

Я старался близко к ним не подходить, чтоб они не почувствовали мои собственные винные пары, хотя под такой мухой они бы явно ничего не разобрали.

— А-а… — довольно прорычал он и громко икнул. — А мы вот с твоим начальником помирились. Пятнадцать лет, считай, не разговаривали. А тут вдруг выяснилось, что дураками были. Дай я тебя обниму, Никитка!

Теперь Ревягин стал “душить” Горохова. Тот с довольной мордой возмутился:

— Каких пятнадцать, Женя? Все семнадцать!

— Да ты что?..

— Ага…

— Время-то летит, Егорыч, — язык Евгения Сергеевича спотыкался об слова еще больше, чем у нашего следователя.

— А Ульянка, стерва… — выдохнул Горохов. — Таких мужиков упустила. Пусть теперь кукует со своим инженеришкой.

Все-таки наш начальник до сих пор здорово горевал из-за развода.

— Все! Забыли про нее! — широким жестом потребовал Ревягин. — Бабы – зло, если между друзьями разлад вносят.

— Зло! — истово кивнул Горохов и от такого жеста чуть не завалился.

Но руки начальника Главка его подхватили, и снова у них на двоих стало четыре пьяные ноги. А это устойчивее даже, чем трезвый двуногий.

— А ты что встал, Андрюха? — Горохов махнул мне. — Париться будешь? Заходи!

— Да… Там Катков на улице мерзнет. Позвать его?

— Не-е, — замотал головой следователь. — Здесь только мужики. Алеша мальчик еще. Нечего ему мужицкие разговоры слушать.

— Да какой он мальчик? — улыбнулся я. — Около сорока уже.

— Запомни, Петров! — Горохов, поправив сползающую “тогу”, встал в позу Цезаря и поднял указательный палец вверх. — Не календарным возрастом мужчина взрослеет, а пережитым опытом и числом убитых врагов.

— Ну, Егорыч, ты загнул… — пролепетал Ревягин. — Мы ж не убиваем. Мы ж садим.

— А это издержки нраственнаа-этические нашего соци-и-има. И-ик! Посадил, значит, победил. Бум щщитать, что убит вражина. За победу, товарищи, — Горохов сдернул со столика рюмку, в которой бултыхалась жидкость цвета коньяка.

Ревягин взял другую стопку. Мне тоже налил. Отнекиваться я не стал, дороже себе выйдет. Не хотелось отвечать на вопросы: “Ты нас уважаешь? Почему не пьешь? Язвенник, что ли, или шпиён?”

В гостиницу собрались только через час. Оказалось, что в доме этом проживал сам Ревягин. Он вызвал нам водителя на той черной “Волге”, что привезла сюда Горохова. На прощание друзья снова стали брататься.

Горохов пообещал Ревягину в скором времени избавить область от напасти в лице мошенницы, а Евгений Сергеевич отдал нам во временное пользование, с барского плеча, так сказать, эту самую черную “Волгу”. Причем вместе с крепостным. Водитель, которого звали Пашка, не очень обрадовался такому раскладу, но перечить не стал, не положено начальству возражать. Тем более, такому пьяному и великодушному.

— Спасибо, Жека! — Горохов уже почти ввалился в машину и оттуда пожимал и тряс руку Ревягину.

— Тебе спасибо, что правду рассказал, а то столько летов камень на душе перекатывался, — Евгений Сергеевич тоже тряс руку, положив сверху еще вторую на ладонь следователя. Прям неразлучники. Для попугайчиков они слишком массивны, больше похожи на тюленей-неразлучников. Жаль, что таких не бывает…

Наконец, нам с продрогшим Катковым удалось расцепить братские рукопожатия и захлопнуть дверь.

— Поехали, — скомандовал я водителю, пока тюлени вновь не превратились в попугайчиков.

Пашка вел машину гладко, как на экзамене, объезжая каждую кочку. Включил радио. Там Невинный задорно напевал песенку прямо в тему.

В жизни давно я понял,

Кроется гибель где.

В пиве никто не тонет,

Тонут всегда в воде.

Реки, моря, проливы —

Сколько от них вреда!

Губит людей не пиво,

Губит людей вода!

Катков разместился на переднем сиденье, не рискнул ехать бок о бок с шефом подшофе. Он и трезвый-то его подначивал за слабохарактерность, а теперь (думал, наверное, Алеша), совсем мог со света сжить.

Но Горохов никого сживать не собирался. А даже наоборот. Был весел и удал, порывался встать, но потолок кабины сдерживал командарма. И тогда он забился в угол и, наоборот, притих. А потом начал тихо рассказывать мне историю примирения с другом-врагом. Говорил негромко, чтобы только я слышал.

Передние ездоки ушли в музыку и не слышали нас. Из приемника уже плакала “Девушка в автомате”, плакала голосом не Жени Осина, а самым, что ни на есть женским. Песня оказалась стара, как мир, не знал…

Я придвинулся к Горохову поближе. Мне жуть как было интересно все узнать, я даже сам хотел об этом спросить, но не успел.

— Представляешь, Андрей Григорьевич, — вздохнул следователь, вытирая красный лоб концом широкого галстука. — Свинью мне подложил не Женька.

— Какую свинью? — я весь превратился в слух.

— Про того-то синюшного поросенка однокурсникам рассказал не он.

— А кто?

— Ульянка…

— Как, зачем?

— Женька Ревун никому не обмолвился, как мы и договаривались, лишь подружке своей рассказал, дескать, ведь желудок у нее слаб и с печенкой проблемы. Рассказал, чтобы не вкушала она жаркого из дохлой свинки, побереглась. А у той водичка не удержалась, и выболтала она наутро подружкам все. А может, и специально это сделала. Она когда с Женькой встречалась, ревновала его к друзьям. Пыталась все на себя одеяло перетянуть. И меня, конечно, не жаловала. Вот и устранила конкурента, так сказать.

— А как же вы потом ее отбили? В отместку?

— Да никого я не отбивал. Как говорится, не виноват я, она сама пришла, – тяжело вздохнул Горохов. – Нет, Ульянка, конечно, мне нравилась. И я даже влюблен в нее, вроде как, был по-юношески. Но чтобы у друга уводить — последнее дело. Даже если друг стал не друг, а так, как в песне Высоцкого… Это я так, для красного словца. Она сама ушла от Женьки и как-то на меня переключилась. А я всем говорил, что, мол, увел. Чтобы Женьку зацепить. Вот он все это долгое время и записывал меня в Иуды. А сегодня я хотел с ним поругаться и, если повезет, по мордасам дать, но – слово за слово, стопка, вторая, и разговорились по душам первый раз за много лет. Вот как бывает… И признался мне Ревун, что скучал по дружбе нашей, но не мог Ульянку простить. А когда я ему рассказал, как она прошлым летом с молодым инженеришкой в Ялту укатила, при живом-то муже... Тут его прямо перевернуло на все сто восемьдесят. Я, говорит, тебе еще спасибо сказать должен, что от змеюки такой уберег, что сам своей грудью ее грел. А у меня, говорит, семья сейчас крепкая и детей на две лавки. В общем, снова мы с Женькой друзья, — Горохов уже вытер галстуком не лоб, а незаметно махнул по глазам…

Он посмотрел на меня и добавил:

— Долго будем мошенницу ловить?

— Уже зацепки конкретные есть, Никита Егорович, завтра вам на свежую голову доложу.

— Плохо, — вздохнул следователь. — То есть, хорошо, конечно, но ты не торопись. Нужно все делать с чувством, толком и … Блин, слово забыл…

— Вы хотите в Волгограде задержаться? — прямо спросил я. Все равно завтра Горохову передо мной неудобно будет, так какая уже разница.

— Много нам с начальником Главка надо обсудить еще…

***

На следующий день Горохов пришел с утра с хорошим настроением, головной болью и стойким перегаром. Стариков где-то раздобыл для него зеленую стекляшку с минералкой и вдобавок всучил баночку непонятной субстанции.

— Это что? — вытаращился Горохов на грязно-зеленую снедь.

— Волгоградская бяка, — невозмутимо ответил майор. — Да вы не беспокойтесь, Никита Егорович, кушайте, вмиг после праздничных возлияний на ноги поставит. Это наш самобытный волжский рецепт, так сказать.

Горохов скептически понюхал горловину банки с затертой этикеткой “Икра овощная любительская”.

— Сушеные пауки, жабьи лапки и птичий помет? Не верю я в ведьмины методы, пусть даже и народные. Не зря их в свое время на костре жгли.

— Нет, там ничего такого, – замахал руками Стариков. — Капуста морская из консервов, сухофрукты размоченные и еще кое-чего на мясорубке перекрученное.

Следователя аж перекосило.

— Нет уж, — он отодвинул банку. — Тащи огуречный рассол лучше. Будем традиционно-русскими методами жизнь в организм возвращать. И в банке, чтоб ветка укропа внутри была развесистая и чесночок плавал. Погрызу. Люблю маринованный чеснок.

— Да где же я вам сейчас рассол-то найду? - развел руками майор. — Эту снедь я из дома принес, мне с утра Евгений Сергеевич позвонил, велел оказывать вам всяческую помощь в становлении на ноги после вчерашнего выездного совещания. А вот рассольчик я как-то не прихватил. Виноват…

— Стариков, всему тебя учить надо? Пошукай в холодильнике в дежурке. Там ребята на сутки заступают и наверняка соленья домашние с собой берут.

— Точно, — кивнул Стариков и помчался из кабинета, затем обернулся и добавил. - А вы все-таки бяку попробуйте. Через не хочу.

— Обязательно, — кивнул Горохов и, подождав, когда майор скроется из виду, вывалил сомнительную субстанцию в мусорку. Снова понюхал пустую банку и скривился, — что только не выдумают, Волгоградская бяка… Надо же…

Горохов ожил через пару часиков после выпитых полбанки рассола, двух чашек кофе и двух сигарет впридачу. Я рассказал ему о нашей вчерашней зацепке.

— Бери Алексея и дуйте в общепит, - распорядился он, — узнаете адрес ливрейщика и тащите его сюда за усы. Будем предметно с ним беседовать.

Пашка-водитель уже маячил под окном РОВД, смахивая с угольного глянца ласточки пылинки собственным носовым платком. Ее серебристые диски, бампер, зубато-китовая решетка и финтифлюшки молдинга переливались под веселым апрельским солнышком роскошью и великолепием. Это вам не списанная копейка с подбитым глазом.

Мы с Катковым раздобыли адрес ресторанного “гусара” и помчались к нему домой.

Поднялись на пятый этаж хрущовки. Катков пыхтел, как паровоз и держался за бок.

— Звони в дверь, — я спрятался за угол. — Меня он помнит, может не открыть.

Катков потянулся за удостоверением.

— Спрячь, — осек я его. — Скажи, вам телеграмма.

— Дык я на почтальона не похож, — посмотрел на свой живот Алексей. — И сумки у меня нет.

— А ты встань боком, будто сумка у тебя на другом плече. Смотри в глазок чуть устало, и не переминаясь на ногах. Ты служитель почты. Уверен, что каждая квартира тебя впустит.

Действительно, в эти времена при фразе “Вам телеграмма” распахивались любые двери. А сама процедура отправки телеграммы была чем-то вроде ритуала, подчеркивающим значимость и серьезность этого процесса. На почте заполняли специальный бланк: адрес, текст как можно короче и без знаков препинания. Почему-то до сих пор на почтах использовались перьевые ручки. Писать ими неудобно, они уже были ржавые и капризные. Да и чернил было всегда на самом донышке. Шариковых ручек, видно, на почте на общее пользование не хотели выставлять. Стырили бы их вмиг после заполнения первого же бланка. Но даже сейчас, при копеечной стоимости шариковых ручек, все равно на некоторых почтах живут перьевые. Они вкупе со старомодными бюро, деревянными столиками и стульями с откидными сиденьями, которые бухали при вставании, возвращаясь на место, создавали некую архаичность. Наверное, эта архаичность нужна была, чтобы подчеркнуть официозность и серьезность такого заведения, как советский главпочтамт.

Катков нажал на звонок. Тот бзыкнул звуком бормашины. Тишина…

— Давай еще, — прошептал я, выглядывая из-за угла.

Алексей поднял палец, но нажать не успел.

— Кто?! — недовольным сонным голосом пробурчала дверь.

— Это я, почтальон.

Я схватился за голову, сдерживаясь в выражениях. Блин, сказал же ему одну фразу проговорить и все. Какой, нахрен, почтальон? Хорошо хоть не Печкин.

— Чего надо? — в голосе из-за двери появилась подозрительность.

— Вам телеграмма. Распишитесь в получении, — сымпровизировал Алексей.

Дверь нехотя забряцала цепочкой, щелкнула замком и распахнулась.

— Ну, здорово, служитель врат, — я шустро вырос в проходе.

Вчерашний швейцар попытался захлопнуть дверь, но я преградил ей путь носком ботинка, а сам уже протиснулся внутрь.

— Миша, кто там? — раздался недовольный женский голос из спальни…

— Милиция, — я показал удостоверение. — А вы, я так понимаю, гражданин Войнов Михаил Сергеевич?

Хозяин квартиры растерянно кивнул, озираясь на спальню.

— Собирайтесь, в отдел поедете с нами.

— А в чем, собственно, дело? — тот всё пятился. — Я уже заведующему говорил, ящик с сервелатом пропал не в мою смену.

— Разберемся, — холодно проговорил я, буравя его взглядом.

Странное дело. Недовольная женщина, что подавала голос из спальни, теперь молчала в тряпочку и не спешила поглазеть на незваных гостей.

— А кто у вас там? — кивнул я на кривой, поросший потертыми обоями и полумраком коридорчик, ведущий в спальню.

— Да так, никого… — пробормотал Войнов, почесав кучеряшки на босой груди.

Из одежды на нем были только черные трусы и тапки, что улыбались щелками потертостей. В квартире пахло кошками, прогорклым табачным дымом и свежим перегаром.

— Подруга? — шагал я на Войнова, подбираясь ближе к спальне. — Почему скрываете? Жена из дома, мыши в пляс? Нехорошо, Михаил Сергеевич… Нравственно разлагаетесь, так сказать…

— Да не женат я вовсе, — швейцар попытался полуголой тушкой перекрыть вход в спальню. — Там женщина, не одета… Куда вы ломитесь?..