Глава 15

Я вошел в здание ГОВД. Усатый дежурный с рябым от застарелых оспин лицом даже ухом не повел. Что-то усердно строчил в журнале за стеклом, надиктовывая себе под нос. Я подошел к вырезу в стене “аквариума” и раскрыл удостоверение:

— День добрый, товарищ лейтенант. Подскажи коллеге, Петров Георгий Яковлевич в изоляторе у вас содержится?

Милиционер наконец оторвал взгляд от писулек и, вчитавшись в строки моей ксивы, немного удивился такому посетителю, поднял брови, но быстро напустил на себя деланно-безразличный вид:

— Ну, какой же ты коллега, у тебя написано в удостоверении, что курсант…

— Звание есть и стаж идет. Курсант тоже сотрудник милиции, так-то, — я поморщился.

Блин, с гражданскими всегда прокатывало. Никто из них в документе дальше фамилии не читал. Надо будет попросить Горохова вымутить мне нормальную ксиву. Была же у меня когда-то внештатника генпрокуратуры.

— Ну есть у нас такой, а что?

— Сможешь нам встречу организовать?

— Не положено…

Он снова уткнулся в свои бумажки, давая понять, что между нами – не только стекло его окошка. Я вздохнул.

— Слушай, лейтенант, помоги. Это отец мой.

— А, ну так бы сразу и сказал. Только нет его сейчас в изоляторе. На работах общественных он вместе с другими суточниками.

— Где?

— На стройке, тут недалеко. На улице Кирова, — дежурный махнул куда-то вдаль. — У прохожих спросишь, где новый микрорайон строят. Подскажут.

— Спасибо, лейтенант.

— Дай сигарету хоть.

— Бросил. Бывай...

— Только я тебе ничего не говорил.

— Само собой, — я поспешил на стройку.

Прошел три квартала, свернул на нужную улицу и оказался перед развернувшейся землей, котлованами и остовами высоток.

Всюду вздымались недостроенные панельки. Судя по этажности (явно больше пяти), это были брежневки, что уже давно сменили тесные хрущевки, потолок в которых расположен так низко, что будто и вправду дышать трудно. Будто в скворечнике живешь. А в этих уже будет лифт и мусоропровод – удобства. И проходные комнаты исчезли, а санузел отпочковал отдельный сортир. Не жизнь, а сказка! Недаром такие будут строить вплоть до девяностых.

На стройке роился рабочий люд, доносился грохот отбойных молотков, стук, лязг и еще какое-то непонятное жужжание.

Я прошмыгнул на территорию без всяких проблем. Забора и в помине не было. Вечером, скорее всего, на стройке обитали стайки ребятни, что пришли в войнушку поиграть и гудрон пожевать.

Обогнул стопки бетонных панелей, составленных, как домино с вкраплением белокаменных глянцевых квадратиков, и очутился перед бетономешалкой, у которой возились двое работяг. Трудились они без энтузиазма и спецодежды. Судя по всему, самые настоящие суточники. У одного рукава рубахи закатаны, и на предплечье машет хвостом синюшная русалка. Советская татуировка выглядела как детский рисунок.

— Здорово, мужики, как Григория Петрова найти?

— Гришку, что ль, — прищурился тот, что с татушкой, попыхивая беломориной. — Он керамзит разгружает. Вон там, видишь оранжевые кучи?

— Ага, спасибо, — я направился в указанном направлении.

По дороге наткнулся на прораба. Судя по его походке вразвалку и подозрительному взгляду, это был именно кто-то из старших. Хотя для прораба он оказался слишком пузат, немыт и небрит.

— Ты кто такой? — замахал на меня короткими ручками руко-водитель.

— Милиция, — осадил я его. — Где суточник Петров?

— А-а… — смягчился тот, а потом скривил пельмени губ. — Уже забирать пришли? Рано же еще…

— Не забирать, этим другие у нас занимаются.

— Ну и ладненько, — радостно выдохнул пузан. — Они и так работать не хотят, я уж думал, день им короткий еще сделали. Вон он, Петров-то.

Я оглянулся и не сразу узнал своего батю. Он и до этого не блистал массой и особой статью плакатного сталевара, а тут что-то совсем осунулся, свитер болтался, как седло на худой корове, щетина разрослась чуть ли не до очков.

Он тоже меня заметил, радостно отшвырнул лопату и поспешил ко мне. Мы обнялись.

— Андрей? — его глаза стали больше очков. — Ты как здесь?

— За тобой приехал, а ты, оказывается, под арестом. Что случилось?

— Окно разбил.

И смотрит как-то в сторону, с прищуром. Худой, облезлый, а точь-в-точь вчерашний школьник.

— В смысле, окно? И за это пятнадцать суток схлопотал?

— Ну да…, – протянул отец.

— Что хрень? Местный суд совсем оборзел? Тут свои законы, что ли?

— Да, нет, — батя хитро улыбнулся, глядя теперь прямо на меня. — Окно исполкомовское было.

— И что? Подумаешь, случайно разбил…

— Не случайно, камень швырнул.

— Чего?

— Ну, так надо было… Долгая история.

— Да я и не тороплюсь вообще-то.

— Пойдем на лавку, покурим, поболтаем. А ты как меня вообще нашел?

— Добрые люди подсказали.

Я не торопился прямо здесь и сейчас ему все выкладывать, но интонацией, твердой, как тот камень, дал отцу намек. Тот быстро сообразил.

— А понял… На тебя сами вышли и попросили меня усмирить? Так?

Я усмехнулся. И правда, в том разговоре выходило почти так. Но стоило все же смягчить. Я ведь юный, только познающий жизнь сын вот этого умника, а не тертый невзгодами попаданец, который мотает на этой земле по счастливой случайности уже второй срок.

— Ну, не то чтобы усмирить, просто помочь добраться домой, – но долго сдерживаться я не смог: – Ты вообще зачем вернулся к матери, если опять смылся? Мы что думать должны? Ни слуху, ни духу. Будто инопланетяне для опытов похитили.

Мы уселись на доску, положенную поперек перевернутых железных ведер с ржавыми дырами вместо днищ.

— Понимаешь, — отец закурил, — не привык я бесполезной жизнью маяться.

— Ага, — я иронично прищурился, сдерживая улыбку. — Тут-то ты много пользы приносишь, правильно, молодец…

— Да погоди ты… Дослушай. Мне написал однокурсник… Витька. Помощи попросил. У него семья умерла, жена с сыном и мать с отцом. И он захворал. Сказал, что их отравили. Представляешь?

— Чем?

— А я откуда знаю, только по бумагам умерли они тихо-мирно от лейкоза. И Витька скончался, не застал я его. Я тут порыл немного и узнал, что лейкозом можно заболеть, если с бензолом долго работаешь или другой пакостной химией. Но резиновых заводов тут нет, значит, и вправду кто-то людей травит.

Голос у него стал глухим и одновременно твердым. Плохой знак.

— Так, может, наследственность? — неуверенно проговорил я.

— Ага, прямо враз взяли и умерли, все разных возрастов. Деды, Витька моих годов, жена молодая, а сынишке – только десять.

— Ну да… Не похоже на смерть от болезни.

— Вот и я так подумал. Приехал сюда и навел шороху. Вначале пошёл в милицию, но там сказали , что вскрытие ничего криминального в причинах смерти не усмотрело. Потом в исполком. Там пальцем у виска покрутили, мол, кому надо травить в советском государстве советских же граждан. Семья примерная была. На доске почета отец мелькал, а мать учительница. Тогда в газетенку местную поперся. Статью накатал. Знал, конечно, что посчитают провокационной, не опубликуют, но думал, хоть с редактором переговорю, он же под цензурой, а значит, связи у него с этой самой цензурой должны быть. Может, что посоветует. Но редактор мужик мелкий трусливый оказался, как шакаленок из Маугли. Он сказал, что даже некрологи отказался печатать по смертям Кирьяновых. Мол, запретили, чтобы слона не раздувать. Но слона из мухи обычно раздувают, из мелочи. А тут никакая не муха. Четверо Богу душу отдали за каких-то полгода. И отправил меня редактор помыться, в баню, то есть. Я ему морду хотел начистить, но там журналистка в кабинете нарисовалась. Молоденькая и чернявенькая, как Ротару. Понимаю, что при свидетелях нельзя. Да и психику “Софии” травмировать не хочется. Пришлось обратно в исполком кандылять. А там уже меня распорядились не пускать. И вахтерша тряпкой половой грозилась и милицией. Я вышел на улицу и камень в окно швырнул.

Отец хмыкнул, и я понял, что, несмотря ни на что, в чём-то он собой доволен.

— Отомстить хотел – окну? — усмехнулся я.

— Ну, ты меня совсем за дурака не держи. Знал, что меня загребут. У меня такой план новый был. Резонанс поднять, а в итоге буря в стакане получалась. Воронок меня, конечно, проглотил и в отделение доставил. Я показания такие стал давать, будто бред сумасшедшего. Что людей славного города Ельнинска травят. Думал, слухи поползут и народ встрепенется. Ан нет! Не стали они такие показания записывать, сделали пометки, мол, от дачи показаний отказался. И от подписи тоже. Хитрые рожи, – отец не выдержал и даже сплюнул. – Состряпали материал по хулиганке и к дежурному судье меня уволокли. А та даже разбираться не стала в мотивах моих пламенных, что побудили швырнуть камень с баррикады. Сразу пятнадцать суток впаяла, и за ремнот окна я еще выплатить должен.

Мы хором вздохнули, только каждый о своем.

— А как ты хотел? Для нее ты сумасшедший дебошир. Что с тебя взять?

Но отец молчал без вины или стыда. Очень твердо молчал и решительно. Потом сказал:

— Надо что-то делать, Андрюха… — и с надеждой посмотрел мне в глаза. — Обещал я Витьке разобраться. Не могу перед покойничком опростоволоситься. Неспокойно ему там будет, — отец ткнул пальцем в небо. — И меня совесть гложет.

— А ты-то причем? Ты сделал все, что мог…

— Не все… Ты вытащишь меня отсюда?

— Нет уж, — замотал я головой. — Давай до звонка. Сколько тебе осталось?

— Пять дней еще, — вздохнул отец. — Черствый ты, Андрей. Людям помощь нужна, а ты…

Я только покачал головой. Папаша, кажется, хоть и понял мои намеки, не вполне понимал, во что ввязался – а вернее, во что ввязал и меня.

— А кто сказал, что я не буду им помогать? Просто без тебя. За тобой и так блюдут. Так что лучше, если ты тут повкалываешь, лопатой помашешь, а я пока разберусь. Только кушай больше, что-то неважно выглядишь.

— Да я и так жру, как Робин-Бобин, — отмахнулся отец. — Не в осла комбикорм, как говорится. Кормят тут, конечно, не как в старом фильме, где студент Шурик на стройке кефиром с булочкой довольствовался, а его подопечный-суточник шашлык уплетал. Но зато три раза в день. А в ИВС-е два раза. Кто на стройку выходит, тех, наравне с работягами, в обед сытно потчуют. Не баландой и не кашей на воде.

— Ну вот и отъедайся на свежем воздухе, а я пока справки наведу об умерших. Расскажи мне все по порядку, я записывать буду – пока, вроде, тебя тут никто не торопит. Кирьяновы их фамилия? Где они проживали?..

***

Нужный дом на улице Большевистской я нашел без труда. Городок оказался компактный. Образовался по случаю разработки гравийного карьера. Рядом с карьером, не отходя от кассы, еще Ельнинский щебеночный завод отгрохали.

Я вошел в подъезд панельки. Дом относительно свежий, лет пять как построили, наверное. Вот и нужная квартира с роковым номером тринадцать. Здесь умирала целая семья, три поколения почти враз. Что за хрень с ними приключилась? Может, ртутью их кто траванул? Самое первое, что надо сделать, это осмотреться на месте происшествия. А там уже прикинуть, что к чему.

Звонок не работал, и пришлось постучать. Тишина мертвая. Стукнул еще сильнее. Прислушался. За дверью никаких признаков жизни. Может, квартиру еще не распределили, и новые жильцы не заехали? Хреново… Надо бы у соседей все узнать.

Позвонил в соседнюю дверь. Время буднее, велика вероятность, что дома никого. Но, на мою радость, за дверью зашаркали тапочки. Неспешно зашаркали, с приволокой. Кто-то в возрасте сейчас мне откроет. Дверь щелкнула замком и распахнулась, не слышно было даже вопроса – кто пришел.

На пороге стояла старушка с не по годам пушистой, но белесой шевелюрой. Этакий одуванчик в халате, на который хочется дунуть. Но дуть я не стал, а бросил улыбчивое “здрасьте”.

Бабушка смерила меня любопытным взглядом и недовольно проскрипела:

— Машки нет… Не знаю, где опять шляется. Об учебе думать надо, а к ней хахали шастают и шастают.

— Я не к Машке, я к вам.

— Ко мне? — бабушка икнула от удивления, но потом сообразила, что нарисовался я вовсе не по амурным делам, и вдруг оживилась. — Ну проходи, чего встал. Чай будешь?

— Не откажусь, — я снял ветровку и прицепил ее на настенную вешалку. Она была в виде рамки из прутков со штырьками, на концы которых накручены черные шарики.

В квартире светло. Ремонт еще сохранился от застройщика. Простенькие обои в василек, на полу не сочетающийся со стенами советский линолеум в желто-коричневый ромбик. Пахло кипяченым молоком и булочками.

Я уже давно перестал удивляться гостеприимству советских граждан. Когда не было интернета, мобильников и прочих зомбоящиков, люди ходили в гости гораздо чаще. И, естественно, без предупреждения. А как предупредишь? Телефоны-то далеко не у всех имеются, а голубиная почта уже в прошлом. Так что считалось нормальным, если гости нагрянули нежданно-негаданно. Да еще и с детьми, с селедкой и трехлитровой банкой пива. “Званные” вечера тоже были, конечно, но такие посиделки приурочивались к праздникам. И даже открытки в киосках “Союзпечати” продавались с надписью “Приглашаем в гости!”

— Меня Людмилой Петровной зовут, — мы прошли на кухню, и бабуля щелкнула под чайником на плите пьезозажигалкой на длинной ручке в красной пластмассе. — А чего пришел-то?

— Из милиции я. Насчет ваших соседей пришел поспрашивать.

— Ну, наконец-то! — всплеснула руками бабушка. — Заинтересовались власти. А я говорила, а мне не верили… Ах, какие люди были замечательные эти Кирьяновы!

— Что говорили?

— Иди руки сперва помой, — распорядилась хозяйка. — Имя есть у милиции?

— Андрей, — я сходил в ванную. — Ну, рассказывайте, Людмила Петровна. Я вижу, у вас своя есть версия смерти Кирьяновых.

— А как же, — кивнула та. — Только мне никто не поверил, а тут ты пришел. Значит, заявление мое рассмотрели все-таки?

— Рассмотрели, — со знающим видом кивнул я. — Только я хочу услышать от вас все лично. Для того и пришел.

Я весь превратился в слух, однако хозяйка выкладывать не торопилась. Разлила чай и выставила на жестяном подносе с росписью под хохлому домашние булочки с маком. Запах такой, что я чуть не забыл, зачем пришел. Давненько я не пробовал домашней выпечки.

— Порча на Кирьяновых, — вдруг выдала бабулька, когда я уже сидел с полным ртом.

Я чуть не подавился. Блин! А так хотелось найти зацепку. А оказалось, гостеприимная хозяйка сказками будет потчевать.

— С чего вы взяли, что порча? — я сделал вид, что мне жутко интересно, но послушать колдовскую версию не помешает, для полноты картины, так сказать.

— Бесова отметина у них в квартире. Я частенько в гости к Кирьяновым хаживала. Так вот. В спальне у них на стене знак круглый появился. Будто черным помазан.

— Плесень, что ли? — предположил я.

— Да какая плесень? Она же белая!

— Ну, не скажите, черный аспергилл, например, совсем не белый.

— Да не грибок это был. Стерли пятно соседи, закрасили. А оно через месяц снова вылезло. Тогда обои они поверх наклеили. Самые лучшие в городе нашли. Из толстой бумаги. Так пятно опять вылезло. Аж бумага обуглилась.

— Может, ребенок баловался спичками?

— Кирьяновы тоже так считали. Да только когда их сынишка умер, они снова залепили пятно. На этот раз газетами с клейстером, а после обоями.

— И что? — тут у же у меня неприятный холодок пробежал по спине.

— А чернота снова полезла. И, главное, круглая, будто по циркулю обведена. Хотя границы нечеткие. Я же говорю, бесова метка. Мне мать рассказывала, что такая появлялась у них в деревне в избах тех, кто вскоре помереть должен.

Хозяйка посмотрела на меня долгим взглядом – вот, мол, теперь веришь? Я подумал, что охотой на ведьм нам заниматься не по чину, но виду постарался не подавать. И вообще, как говорил Шерлок Холмс, надо искать мотив. Но потом всё-таки повел плечами, как от сквозняка.

— Чертовщина какая-то. А как эту метку посмотреть можно? В тринадцатой квартире сейчас живет кто-нибудь?

— Никого нет пока. Но у меня доступ есть, — заговорщически проговорила бабуля. — Ключи мне управдом всучил, я всегда дома почти. Ведь мало ли что с квартирой может случиться. Воду прорвет или газа утечка. Чтобы доступ всегда был.

— Так, значит, покажете бесову метку?

— Пошли, коли не боишься. Только долго находиться возле нее нельзя. Порча на тебя перейти может. Я-то пожила уже, а вот ты — такой молоденький…

— Мы недолго, — заверил я. — Пошлите скорее…

Наспех дожевав булку и выхлебав чай, я засобирался. Людмила Петровна взяла на серванте ключ с огромной скрепкой в проушине и обулась в модные галоши с красной байковой подкладкой. Такую обувку придумали буржуи еще лет сто назад, но особенно популярной она стала в СССР. Их носили и на босу ногу, и на валенки.

Вышли на лестничную клетку. Людмила Петровна подошла к соседской двери и вставила ключ в замочную скважину, но поворачивать его не торопилась. Оглянулась через плечо, передернув худенькими плечами.

— Ты точно хочешь увидеть бесову метку?.. — вздохнула она. — Молодой такой еще. Жить да жить…