Глава 7

— Вы знакомы с нашим Ревягиным? — удивился майор.

— Было дело, — буркнул Горохов. — Ладно… Где наш кабинет? Показывай.

Следователь сдерживался, чтобы не спустить всех собак на районного начальника, потому что понимал, что тот совсем ни при чем.

— На первом, внизу, я вас сейчас провожу, — Стариков как-то по лакейски чуть наклонился и поспешил на выход.

Мы спустились на первый этаж. Майор шустро заскочил в дежурку и взял ключ с торчащего из фанерного щита на стене гвоздика. Гвозди были набиты рядами и заменяли ключницу – дешево и сердито.

Начальник отомкнул дверь кабинета, что был совсем рядом с дежуркой. Мы вошли и огляделись.

Кабинет оказался не таким страшным, каким мы теперь уже ожидали его увидеть. Стены до уровня груди обшиты помутневшей от времени полировкой. Под окнами батареи скрыты фанерными щитами с крупными горошинами дыр, для конвекции.

Верх стен выкрашен в казенно-желтый цвет. Из мебели два однотумбовых стола, стареньких, но еще крепких. Платяной шкаф, несколько стульев, сукно которых по углам седушек протерлось, как на пальто у бедных родственников. Оттуда выбивался белый ватный наполнитель. В углу громоздкий насыпной сейф болотного цвета с горшком засохшей герани наверху. В общем, обычный милицейский кабинет.

— Не хоромы, — оправдывался Стариков, чуть опустив глаза, – но чем богаты. Если не устраивает, можете мой кабинет занять. А я в этом могу разместиться.

Это он договорил совсем уж грустно, но не сопротивляясь печальной судьбе.

— Нет, спасибо, — уже смягчился Горохов. — Нормальное рабочее место так и должно выглядеть. Ничего лишнего. Ничто не мешает, ничто не отвлекает. Только вид из окна какой-то сомнительный. Это что там? Огород, что ли?

— Так точно, но у нас все согласовано. Гаражей под технику у нас своих нет, ставим ее в боксах дорожного управления минтрансстроя. А тут, чтобы земля не пустовала, облагородили территорию, так сказать.

— Ваше дело, – отмахнулся Горохов. – Проверки часто к вам заглядывают?

— Не часто… В прошлый раз лет десять назад была. Я сам с отчетами в Главк езжу. И получаю за раскрываемость на совещаниях тоже там. Без отрыва от производства, так сказать.

— Насчет транспорта, — Горохов вопросительно посмотрел на начальника РОВД. — Я так понял, что машина у вас одна?

— Она в вашем распоряжении, — поспешил заверить майор. — Вам Тарасенко как водитель нужен или сами справитесь?

— Справимся, — кивнул Горохов. — У нас все водить умеют почти как профессиональные шоферы. Алексей, прадва не особо, но подтянет навык.

— Как это не особо? — вдруг заявил Катков. — Что вы меня со счетов списываете? У меня стаж водительский, между прочим, двадцать лет.

— Да? — вскинул брови следователь. — Вот бы не подумал...

— Права у меня давно, просто, — пожал плечами Катков. — В УПК в школе еще отучился. В семнадцать лет их получил, но управлять можно было только с восемнадцати. Лежали без дела.

— А сейчас что? Не лежат?

— И сейчас лежат, — вздохнул Катков. — С милицейской зарплатой даже на Москвич не накопишь. Он почти пять тысяч стоит. Да еще на очереди стоять надо. Вот и лежат корочки.

— Ну ты с собой-то их, надеюсь, взял?

— Конечно, они всегда при мне. Вот, могу показать…

— Отлично, — Горохов повернулся к майору. — Я вас больше не задерживаю, а Ревягину передайте привет от меня.

— Так вы сами ему сможете передать. Он сюда скоро приедет. Приказал мне позвонить, как вы устроитесь. Вот сейчас пойду наберу Евгения Сергеевича. Сообщу, что все в порядке.

— Замечательно! — улыбнулся Горохов, но как-то без радости, вроде уголки рта приподнялись, а во взгляде лед. — С нетерпением буду ждать старого друга.

— Так вы с ним друзья? — Стариков аж замер в проходе вполоборота, оглянувшись на следователя.

— Еще какие, — процедил Горохов, и, видя, что Стариков стоит и не уходит, словно ждет продолжения истории, недовольно добавил. — Иди, майор, работай. Нам тут планерку провести надо. Дела, понимаешь…

***

Тук-тук! — кто-то по хозяйски забарабанил в дверь нашего “нового” кабинета. Горохов даже не успел крикнуть “войдите”, как посетитель, не дожидаясь, распахнул дверь и шагнул внутрь. Полковник с довольной и холеной, как у персонажей Бурунова, мордой (даже лысина по форме оказалась такая же, и глаза с той же придурковатой хитрецой). Снял форменную шапку и по-хозяйски водрузил ее на крюк вешалки. С облегчением расстегнул шинель, что раздулась в районе талии и никак не хотела вмещать в себя живот.

— Здравия желаю, Горох! — полкан, не церемонясь, протянул руку.

Его широкая улыбка вроде не отсвечивала сарказмом или другим подвохом, но было в ней что-то фальшивое. Как у Бармалея, который любит маленьких детей.

— Горох в институте остался, — пробурчал следователь, — а сейчас я для тебя Никита Егорович.

— Да ладно, ты же сам меня всегда Ревуном называл. Почему? От фамилии Ревягин? А сейчас, я смотрю, повзрослел. Виски седые, морда со сковороду размером. Шея в ворот рубахи не вмещается.

— Ты по делу или уже уходишь? — процедил Горохов.

— По делу, конечно. Вот, приехал лично узнать, как устроились коллеги из Москвы. Всего ли им хватает.

— Плохо устроились, аукнется это тебе еще, Евгений Сергеевич. Мы здесь не в бирюльки приехали играть. Ты нас в здании ГУВД должен был разместить, чтобы и доступ к архивам и к канцелярии области был сразу, и техникой нормальной обеспечить. Или распоряжение с министерства до тебя не дошло?

— Дошло… Вот только что я помогу поделать, Никита Егорович, — теперь полкан улыбался, не скрывая злорадство. — Ремонт у нас в здании приключился, представляешь? Сами как сардины в масле в кабинеты понабились. А технику я тебе выделил. Стариков доложил, что единственная легковушка из его РОВД тебе передана. Так?

— А почему сразу не велосипед нам предоставил? Корыто подсунул.

— Ну ты, Никита Егорович, просто зажрался в своей Москве, – развел местный зам руками. – У нас в области так-то с машинами негусто. Гаишники на “Уралах” с коляской даже зимой ездят. А некоторые на своих личных “Москвичах” в патруль выходят. А если кабинет в Главке тебе нужен, то не переживай. Переселим вас после ремонта. Там делов на месяц осталось. Ты же, надеюсь, надолго прилетел? — последний вопрос был задан с издевкой.

— Ненадолго, — Горохов перешел в наступление. — Раскроем преступления, что твои малохольные подчиненные осилить не смогли, и домой. Неделя, максимум – две.

— Ну-ну, — прищурился полкан, хитро потирая маслянистый подбородок. — Посмотрим…

Казалось, что если бы не наше присутствие, то старые соперники непременно бросились бы прямо сейчас биться об заклад на эту тему. Но при нас сдержались.

— А ты, Никита, все по Союзу мотаешься? Никак не осядешь?

— Работаю, в отличие от некоторых.

— Слышал, как в Хакасии дело размотали, — кивнул Ревягин. — Что ж, это твое… Надо же кому-то черную работу выполнять и за областями задницы подтирать.

Никита Егорович заиграл желваками на челюсти.

— Зато ты, смотрю, как был всегда карьеристом, так и остался. Начальника Главка, наверное, подсидел, что тот на пенсию засобирался? Теперь попрешь.

Полкан и Горохов еще какое-то время позыркали друг на друга враждебными взглядами, пообменивались колкостями и разошлись. Ревягин вышел из кабинета, а Горохов стал ходить взад-вперед возле окон, выкуривая уже вторую сигарету.

— Никита Егорович, — осторожно спросила Света. — Что между вами произошло? Он ваш однокурсник, как мы поняли.

— Это самый подлый человек, Светлана Валерьевна, — неожиданно выдал Горохов. — Чувствую, хлебнем мы еще от него пакостей. Не знал, что он в Волгограде. Он из своего Саратова долго не вылезал. Какого черта его сюда занесло? Гляди-ка! За начальника Главка сейчас. А был балбес балбесом, — Горохов скривился и тихо добавил. — Как, впрочем, и я в молодости.

***

Вечером я отправился на Главпочтамт, чтобы созвониться с Соней и родителями. После больничного с пневмонией пришлось их клятвенно заверить, что отзваниваться буду как минимум каждые три дня и, само собой, еще в день прилета в новый город.

В РОВД, где нас “поселили”, телефонов с выходом на межгород (не считая дежурной части) не оказалось.

Я подошел к вырезку в окошке в просторном зале переговорного пункта. Естественно, там была небольшая очередь. Очередей в СССР много. Но самые живучие (а на почте они такие и есть) доберутся и до наших дней.

Пока передвигался в веренице людей, глазел по сторонам. На стенах плакаты. На одном девочка в школьной форме и пионерском галстуке радостно размахивает запечатанными конвертами, оклеенными марками. Внизу надпись: “У меня друзья повсюду!”

На другом плакате мужик в картузе и сапогах мчится на мотоцикле с коляской. Только как у него фуражка не слетает? Вверху надпись: “Express СССР”, внизу: “Доставку нужно сделать срочно! Доверься самой лучшей почте!”

Между яркими плакатами затесалась невзрачная серая бумажка с набитым на печатной машинке текстом . Внизу подпись и печать. Я пригляделся. Это оказалась местная инструкция о действиях работников почты в случае возникновения пожара. Диспозиция инструкции гласила:

В случае возникновения пожа-

ра должностные лица обязаны:

заведующий почтой — осущест-

вляет руководство по тушению

Пожара; заместитель заведующего

по хозчасти`— оповещает сотруд-

ников о пожаре и обеспечивает

спасение имущества; уборщица —

тушит пожар.

Тихо поржав в кулак, я дождался своей очереди. Заказал переговоры дородной тете в белой блузке. Она сидела на стуле словно на троне и небрежным голосом принимала заказы. А потом этим самым голосом, минут через десять, растянуто объявила, будто делала одолжение:

— Новоульяновск — шестая кабина!

Я поспешил к шеренге будок со стеклами в деревянных дверях. Снял трубку. Первая на проводе была Соня.

— Ну, как ты там? Не болеешь? — защебетала она.

— Нет, — это все, что я успел вставить. Дальше она на радостях рассказывала о своей несчастной жизни без меня, о том, как соседка тетя Маша мужа сковородкой отходила за то, что тот ее ночью какой-то Иркой назвал, и про соседских котов, что проникли на балкон к дяде Пете, а он там на солнышко цыплят в коробке выставил. А эти гады их придушили. В общем, жизнь в Новоульяновске била ключом, только меня там не было. Время разговора вышло, и меня соединили с матерью.

— Алло, Андрюш! — сердце мое екнуло, голос был взволнованный.

— Что случилось, мам?

В трубке послышались всхлипы:

— Отец пропал…

— Как пропал? Опять?

Я сглотнул, сложно с ходу придумать, чем я смогу помочь.

Мать делилась между всхлипываниями:

— Уехал, не попрощавшись. На холодильник записку прилепил, мол, прости, не могу загибаться в этой дыре без любимой работы. Ничего рассказать не могу, чтобы вам с Андреем не навредить. Отправляюсь заниматься стоящим делом, ради которого и учился на журналиста. Люди должны знать правду. Еще раз прости. Писать не обещаю, сам не знаю, что со мной может случиться…

— Вот ведь! Па… — чуть не вырвалось “паразит”. Но в последний момент добавил еще один слог “па”. — Неймется ему. Он же на Гошу работал вроде.

— Да, да, работал, — даже через трубку я видел, как кивает мать. — Должность непыльная и зарплата хорошая. Он помогал с поставкой продуктов для ресторана. Вот только ресторан-то государственный. Скажи, Андрей, как Гоша его к рукам прибрал?

— Не о том сейчас, мама, разговор, лучше расскажи, что батя в последнее время рассказывал. Где он теперь?

— Да ничего не говорил. Наоборот, молчал. Бывало, сядет над сковородкой вечером на кухне, картошку жаренную жует. Кефиром запивает и молчит. Будто тяготило его что-то. Я подойду, обниму, спрошу, может, случилось что? Он отмахивается, мол, все нормально, мать. Только вот скучаю по будням журналиста. Не привык сидеть на одном месте. Хочется быть в гуще событий. А я ему, дура, улыбаюсь и говорю, что ничего страшного. Перебесишься и блажь эта пройдет. А это не блажь оказалась, Андрюша, а зараза! Которую выжигать надо было…

В трубке опять послышались всхлипы.

— Не плачь, мам, отец уже не маленький, не пропадет.

— Эта скотина-то не пропадет! А мне что? Опять одной куковать?

— Да вернется он… Куда денется?

— Думаешь? - с надеждой спросила мама.

— Конечно. Он как мартовский кот, погуляет и вернется домой, раны зализывать.

— И ждать следующего марта, — грустным голосом закончила фразу мать. — Лучше бы гулял, как все мужики. Ну или пил, прости господи, чтоб хоть все как у людей было. А этот не пьет и по бабам не шляется, зато в голове черти что творится. Перед соседями опять стыдно. Что я тете Клаве скажу, когда спросит, куда Григорий Яковлевич делся?

Я тихонько рассмеялся. Сюда бы Свету с её советами, а впрочем, я и сам соображу.

— Соври что-нибудь. Скажи, что заболел или уехал к родственникам погостить.

— Не буду я ей врать. Тем более, не обманешь ее. Человека насквозь видит. Фронтовичка. Не зря ее племянник в прокуратуре работает. Гордится им сильно. И фамилия у него такая же. Дубов. Ты должен знать его.

— Знаю, хороший мужик. Но про отца все-таки не распространяйся пока. Ладно? Я попробую по своим каналам пробить, куда он в этот раз намылился. С Гошей Индия еще переговорю. Может, он что знает и подскажет.

— Спасибо, Андрюш…

— Мам, ты чего? За такое спасибо не говорят. Мы же одна семья.

— Все равно спасибо… За то, что ты такой взрослый у меня стал. И самостоятельный. Не то что Григорий. Чтоб его холера взяла, — проклятье мать проговорила без злобы, а, скорее, с сожалением.

— Не беспокойся. Все нормально будет. Ну ладно, пока, целую, время заканчивается. Если денег надо будет, скажи. Нас тут премиями завалили (насчет премий я, конечно, немного слукавил, но за дело многоженца Погибова я и правда получил аж три оклада сверху).

— Да ты что? Ничего мне не надо… На свадьбу себе копи!

— Да рано еще копить.

— А Сонька, думаешь, железная? Ждать столько времени. Смотри, девчонка молодая, красивая. Уведут!

— Если уведут, значит, не годилась в жены. Другую найдем, - попробовал отшутиться я, а у самого котенок Гав на душе скребанул.

— Ну, все сынок, до свидания, люблю тебя, целую…

Я повесил трубку и задумался. В какую историю опять мог влипнуть мой отец? Что ему дома не сидится? Это все можно пережить, вот мать жалко.

Если вернется, надо будет с папашей воспитательную работу провести. Лучше бы и правда просто бухал с мужиками после работы. Мать отбирала бы у него зарплату, а вечером искала бы его по окрестным гаражам и гнала домой палкой. Все было бы как у людей…

Я громко фыркнул, но шутить даже самому с собой что-то не очень выходило.

На сердце было неспокойно. Чуйка подсказывала, что не ради приключений сорвался батя из Новоульяновска… Может, что-то я о нем еще не знаю? Одна фраза меня очень настораживала, которую написал отец в прощальной записке: “Люди должны знать правду”.

Что это значит, черт возьми?..