Глава 10

— Дело было в начале шестидесятых, — издалека начал свой рассказ Горохов. — Времена нашей дурной и наивной молодости. Многие колхозы необъятной страны держались на бесплатной студенческой помощи. На картошку из института отправляли всех, кроме полуобморочных пятикурсников, которые разрывались между дипломной работой, занятиями и подготовкой к госам, этому уже знали сразу, чуть ли не с поступления. Еще марксизм-ленинизм к обязательной сдаче - тот еще подарочек.

Остальных “бездельников” с первого по четвертый курсы дружно сгоняли на борьбу с урожаем. Битва с клубнями и корнеплодами велась до победного конца и длилась дней тридцать-сорок, вот и представьте себе. Условия тогда, конечно, были не чета нынешним. Страна еще недавно от войны оправилась, не до жиру. Селили нас в условиях, близким к военной разрухе, да никто и не удивлялся. Тогда со студентами сильно не нянькались. Закончил школу – взрослый индивид, да оно и верно, – развел Никита Егорович руками. – Нас в сентябре шестьдесят второго в барак какой-то запихали, отправив на сбор винограда. Дощатые нары, вместо пола – земля. Одеяла, правда, ватные выдали. Страшные и потасканные, как, пардон, портовые путаны. Из дыр кумачовой грязно-синей ткани торчали клочья серой ваты. О простынях и вообще речи не было. Удобства, естественно, на улице. Кособокий скворечник, сбитый наспех из горбыля с приступком внутри и дыркой посередине. Но работали мы дружно, не унывали. А кашеварить пришлось нашим девчонкам. А что девчонки – как и мы, сами еще дети. Взрослые дети.

Мы слушали внимательно. Мы были моложе Никиты Егоровича и этого не застали (по крайней мере, в сознательном возрасте уж точно), но дело было даже и не в том. Не так часто наш инициативный начальник чем-то вот так душевно делился. Момент был на вес золота.

Горохов продолжал, рассказывая в подробностях, будто всё это происходило с ним буквально вчера:

— Оказалось, что со всего нашего первого курса из них готовить почти никто не умел, а с продуктами и так негусто. На вес золота почти. А они кашу манную умудрились сварить такую, что ложка в ней моментально цементировалась, и выдернуть ее из миски было почти невозможно… Борщ оказался пожиже. Но цвета не красного, а чуть розового, мясом от него не пахло, но можно было выловить в бульоне, если постараться, несколько капустных листиков. В общем, сели на диету даже те, кто и слова этого никогда не знал. За неделю сбросили на целый размер по одежде. Приходилась хомячить немытый колхозный виноград с делянки. Особым деликатесом считался хлеб, посыпанный солью. Никаких посылок и передачек из дома и в помине не было. Потому как увезли нас в тьму тараканью, и до ближайшего города надо было два часа по разбитой грунтовке на лупоглазом ГАЗ-51 трястись, кузов которого был нам вместо автобуса. Дабы немного разнообразить свой рацион приходилось харьковать арбузы с колхозной бахчи. Бахчу как раз нашел Женька, и после делали мы на нее регулярные ночные вылазки. Весь наш курс за это был благодарен Ревягину.

Горохов вздохнул, заново переживая то, как, видно, быстро и бесповоротно всё потом изменилось.

— Продуктовых магазинов в колхозной деревеньке, представьте себе, не было. Зато мы нашли деревенскую Мекку, куда протоптана народная тропа за первоклассным домашним вином. Назвали мы эту точку “Хижиной дяди Тома”, потому как хозяина звали Тома. Чернявый молдаванин с глазами-маслинами. Естественно, ни бидонов, ни каких других посудин для закупки напитка у нас не было – с собой такое не повезешь. И вино мы закупали колхозными ведрами. Оплачивали ведерко, притаскивали его в лагерь. Садились в кружок и черпали алюминиевыми кружками. Вместо закуски черный хлеб с солью. Ужин получался не слишком сытный, но веселый и, кхм, горячительный. Иногда посыпали хлеб – чем вы думаете? – папиросным пеплом.

Мы дружно, как-то по-детски рассмеялись, переглянувшись.

— Да, получался неплохой деликатес колхозного пошиба. Приготовить его очень просто – как это говорится, проще пареной репы. Закуриваешь сигарету, и пепел каждый раз стряхиваешь на хлеб. Когда сигарета закончилась, солишь это дело и хорошенько втираешь пальцем, а затем вкушаешь венец пролетарства. На вкус как яичница получается. Не пробовали? И слава богу, – махнул рукой на наши веселые лица с поджатыми губами – от того, что мы пытались представить себе такое вот изысканное блюдо. – Так что мы не унывали. Пили вино с такими бутербродами, травили анекдоты. Политические – шепотом, естественно, с оглядкой в темноту. А потом песни пели. Хором, часто про мороз, про Стеньку Разина и прочие огни Саратова, что светят на женатого. Все деревенские собаки нам вторили. Но подвывали как-то тоскливо, будто узники, ясное дело, на привязи сидят же. Это мы – птицы вольные нецелованные. Но на шум, бывало, прибегали мужики и грозились нам по мордасам надавать за учиненные безобразия, что, дескать, собаки им спать мешают. Но нас было гораздо больше, и ни один вражина не осмеливался исполнить свою угрозу. Тем более, что мы гостям всегда были рады. Наливали таким мужикам штрафную кружку молодого мутноватого домашнего вина и угощали хлебом с пеплом. Так ни с кем и не подрались даже…Женька еще играл на гитаре. Душа компании стал. Помню, как запоет:“А у нас во дворе есть девчонка одна, среди шумных подруг неприметна она…” Так все девчонки заслушивались. А одна особенно. Ульяна, красавица, спортсменка-гимнастка, не отходила от него ни на вечер. Смуглокожая, волосы до пояса, как у цыганки. А глаза голубые. Невероятное сочетание, неземное, — Горохов мечтательно вздохнул. — Так они там и начали встречаться. Любовь, значит, завязалась, вроде как. А с Женькой мы тогда друзья были — не разлей вода. Но он полностью переключился на свою пассию. Да и популярность голову вскружила Ревягину. Сами представьте. Гитарист, арбузный добытчик, еще и с первой красавицей курса задружил. Парень он видный был, не то что сейчас — дурак дураком. И вот однажды вечером веселье разгорелось слишком, и, как водится, ведро было опустошено непредвиденно скоро, а спать совсем не хотелось, и до рассвета еще далеко. Я вызвался доставить дополнительный груз в лагерь. Но так как на ногах стоял нетвердо, в помощь мне отрядили Женьку, оторвали от него Ульяну и приставили к ведру. Тот сначала упирался, мол, не гитаристское это дело - за пойлом ходить. У него другие задачи, народ веселить и самому отдыхать. Но ребята ткнули ему в совесть, что все-таки он мой друг и обязан помочь, иначе по причине своей хмельной веселости и нетвердой шага один я могу ведро не донести и пролить ценный продукт на ненасытную колхозную землю, которая и так немало кровушки студенческой попила. А вина ей впитать — жирно будет. И так последние рублики собираем. Денег у всех остталось только на вино, сигареты и хлеб. Все-таки никто не рассчитывал на такую продовольственную катавасию.

И вон Женька, недовольный, поплелся со мной, запамятовал, видно, что друзья мы. Я старался идти прямо и всей своей статью не показывать, что наклюкался в зюзю. За мной семенил такой же тепленький Женька. Сделка в хижине дяди Тома прошла удачно. На остатки стипендии купили ведро виноградного и побрели назад. Идем мы полем. Сентябрь выдался для тех виноградных краев прохладный, но мы на жидком топливе не мерзнем. Прем вперед, как Матросов на амбразуру. И ничто нас не может остановить, как вдруг вижу – в темноте мелькнуло что-то. Светленькое и аппетиное, на окорок похоже и даже хвост крючком. “Женька!” – ору я. Это же поросенок! Видно, двухмесячный Ниф-Ниф сбежал из свинофермы колхозной и теперь бродил во тьме неприкаянный. От вида такого деликатеса у нас с Женькой аж руки затряслись. Ведро чуть не выронили. Бросились мы за Нуф-Нуфом в погоню. Но ноги вязнут в земле и путаются почему-то. Голова, выходит, ясная, а ноги напились вдрызг, – под общий смех живописал Никита Егорович. – Но, на наше счастье, поросеночек квелый оказался. Не шибко резво убегал. И даже как-то еще больше наших его ноги заплетались. А потом и вовсе издох. Осмотрели мы добычу и по синюшности деликатеса поняли, что не совсем он здоров был. И не сбежал он вовсе, а, скорее всего, занемог, а его как дохлого выкинули. Но живой оказался, очухался и побегал еще немного. А тут мы его, ироды, доконали. Нельзя, говорит Женька, такую животину вкушать, что издохла смертью своей. А я говорю, что мне фиолетово. Я мяса две недели не видел, а от табака жженого уже зубы черные стали. Скажем, говорю, нашим, что поросенка со свинофермы стырили. Здоровенький он был и прыткий, как Ульянка твоя. В лагере его освежуем. Женька помялся, но согласился, дав мне клятвенное обещание хранить сие в тайне до самой смерти. Вернулись мы в лагерь с добычей и по-быстрому, пока никто не понял, освежевали его складником. Радости не было предела. Жарили Нуф-Нуфа на углях, пили вино и пели песни до рассвета. А утром меня чуть из лагеря взашей не выгнали. Проболтался Иуда, что поросеночек дохленький был.

— Но никто же не отравился? — спросила Света.

— Нет, конечно, — ответил Горохов. — Он переварился еще не достигнув желудка. Никто не жаловался. Это был единственный вечер, когда все наелись досыта. А на меня все надулись.

— Так получается, Никита Егорович, — Света будто включила психотерапевта, — вы на Ревягина обиду затаили, а не он на вас. Он вас просто предал. Тогда мне непонятно его отношение к вам.

И правда, складывалось пока не очень. С чего бы Ревягин так нам пакостил? Под нашими взглядами начальник не выдержал.

— Ну, я отомстил, так сказать… — Горохов замялся, уши его чуть покраснели. — Увел я у него Ульянку. Пятнадцать лет с ней прожили. Вот…

***

За неделю пребывания в Волгограде всех потерпевших и свидетелей мы опросили с пристрастием. На основании заключения дактилоскопической экспертизы, которую быстро и профессионально сварганил Катков, дела Горохов объединил в одно. И из пяти нераскрытых дел получилось одно большое и темное, как гробик в черной-пречерной хижине в темном-претемном лесу.

Целыми днями Света и Катков заседали в архиве Волгоградского культурно-просветительного училища (в будущем ВГИИК), изучая личные дела выпускниц за последние десять лет, в поисках похожей на нашу актрису девушек.

Я мотался по предприятиям, где работали потерпевшие, проводил опросы возможных свидетелей, подсовывая им под нос карандашный графический фоторобот, умело состряпанный со слов жертв приглашенным художником-пенсионером (выдернул его с заработков на Набережной). Но все тщетно. Никто не узнавал в проницательной девушке свою знакомую.

Отработав всех потерпевших, ничего общего между ними, кроме материального достатка, я не обнаружил. Оставалось только ждать следующего удара оппонентки. Между тем ее делишки нигде не афишировались. Пресса послушно молчала. Наш приезд тоже никто не освещал, так что мошенница должна была чувствовать себя безнаказанной.

Так прошло еще три дня, пока в местной газете не вышла злосчастная статья. Ее первым из нас увидел Стариков. Начальник РОВД тут же поспешил всех обрадовать и радостно заперся в наш кабинет прямо с самого утра, размахивая свежей прессой.

— Вы видели? — сияющий майор развернул на столе перед нами “Волгоградскую правду”. – Про вас статья вышла. Вот… Зря вы на Евгения Сергеевича наговаривали. Он вон как о вас отзывается.

— Какая статья? — Горохов, сдвинув брови, поиграл желваками и шустро сграбастал шестиполоску себе. — Вот сука! — не стал он сдерживаться и стесняться даже Светы и Старикова, перед которым был высоким, недосягаемым начальством. — И тут подгадил!

— Как – подгадил? — хлопал глазами Стариков. — Там же Евгений Сергеевич интервью дает об успешной борьбе с преступностью в области. И вот про вас все так складно говорит. Мол, приехали спецы из Москвы для оказания практической и методической помощи в поимке серийной мошенницы. Возглавляет группу его старый друг и однокурсник товарищ Горохов, человек бывалый и в доску компетентный. И никто больше не сомневается в успешной поимке этой самой брачной аферистки.

— Ага, — зло прищурился Горохов. — И просит граждан мужчин быть бдительными и не вестись на интерес, проявленный молодой девушкой. Даже описания ее, гад, выдал с фотороботом.

— Ну так профилактика же, — развел руками Степан Федорович. — Чтобы новых оказий не случилось. Как говорится, кто предупрежден…

— Это сделано, чтобы мы ничего не раскрыли! — хлопнул по столу кулаком следователь, от удара ложечка в кружке с остатками кофе жалобно звякнула и чуть не вылетела на стол. — Майор, ты совсем дурак или заодно с ним?

— Я недавно начальник, — попятился Стариков. — До этого в ГАИ работал.

— Ясно, — смягчился Никита Егорович. — Извини, если что. Гаишник ты отличный, наверное… Только сейчас мадам эта на дно заляжет. А если не заляжет, то аккуратнее станет делишки проворачивать. Теперь ещё сложнее будет ее достать. Засветил нас Ревягин по полной. И главное, не подкопаешься. Благое дело сделал — граждан предупредил и от лица советской милиции заверил в скорейшей поимке злодейки.

— Так, получается, — Стариков уже начал соображать, — если вы не сможете ее поймать, то крайние будете вы?

— Сможем, — заверил Горохов, проговорив это уже как-то с вызовом, будто раскопал топор войны против старого недруга, которому так и не простил дохлого поросенка.

Стариков больше не задавал глупых вопросов, а бочком-бочком шмыгнул к выходу и смылся из кабинета. Никита Егорович поднял трубку и решительно стал крутить диск телефона. Тот шел туго, даже несколько раз корпус зеленого аппарата сдвигался в сторону. Но нужный номер следователь всё же набрал:

— Привет, Евгений Сергеевич, это Горохов беспокоит. Не отвлекаю? Ну мало ли, может еще какую пакость сидишь выдумываешь… Не понял? Так, может, давай объясню… Не по телефону? Встретимся? Давай! В смысле, занят сегодня? А завтра? Вот и прекрасно. О… Даже водителя за мной отправишь, не много ли чести бывшему другу? Хорошо, договорились. До завтра…

Следователь хлопнул трубкой о корпус телефона. Любил он так звонки сбрасывать и переговоры заканчивать. Со всего размаху и с широтой души русской. Мы со Светой уже привыкли к такому, а вот Алексей до сих пор подскакивал и вздрагивал всякий раз после очередных эмоциональных переговоров.

— Все, товарищи, — Горохов уже пыхал сигаретой, откинувшись на стуле и задумчиво воздев глаза к потолку. — Или я, или он… Посмотрим завтра, из чего сделан этот Женька… Из дерьма, наверное…

— Никита Егорович, — тут уже я стал опасаться за завтрашнюю стрелку. — Вы, надеюсь, морду ему бить не собираетесь? Все-таки главный милиционер в области…

— К сожалению, не собираюсь, Петров. Да и набить морду ему сложно. Он боксом занимался… У меня другой метод припасен.

— Хорошо, — кивнул я. — Только если все-таки в физиономию двинуть захотите, то бейте сразу в челюсть. Лоб и скулы трудно пробить.

— Спасибо за совет, Андрей, — улыбнулся Горохов.

Света осуждающе на меня зыркнула, а Катков от волнения заерзал на стуле.

— А может, я с вами пойду на встречу? — предложил я. — Мне как-то спокойнее будет.

— Не на сходку воровскую идем, Петров. Обойдусь без тебя. Но спасибо. А Ревуна этого в порошок сотру, — Горохов задумался, а потом тихо добавил. — Постараюсь, во всяком случае… А вы что сидите ушами хлопаете? За работу, товарищи! Есть у нас еще денек, максимум – два, пока Фантомаска наша статью не прочитала.

— А может, она газет вообще не читает, — попытался поднять настроение Катков.

— Может, — Горохов раздавил сигарету об махровое угольное дно бронзовой пепельницы. — Только запомни, Алексей. Никогда не надо недооценивать противника. Иначе ты будешь слабее своего врага ровно настолько, насколько ты его недооценил.