Глава 22

Вот и нужная квартира. Дверь открыла Гребешкова. Халатик уже другой на ней. Этот еще соблазнительней. Короче и вырез глубже. Взгляд женщины светится, на щеках румянец. Так и не скажешь, что мужа-фарцовщика недавно в подворотне подрезали. Не похожа она на вдову.

– День добрый, Ксения, – я чуть отодвинул ее плечом и, не дожидаясь приглашения, настырно протиснулся внутрь. – Воробьев дома?

Любовник ее уже с неделю как переехал к своей новой пассии. Ходил в тапочках мужа, стряхивал сигареты в его пепельницу.

– Боря? – уточнила Гребешкова, будто у нее мог быть еще другой Воробьев (хотя воробьи держатся стаями, это да). – На кухне. Обедает. А что случилось?

– Отлично, разговор есть серьезный.

В проеме коридора появился остроплечий и конопатый Борис. Чуть раскраснелся, отсвечивая веснушками. Увидев меня, так и застыл с вилкой, на кончике которой золотилась такая же рыжая, как его шевелюра, долька жаренной картошки:

– Что случилось, Андрей Григорьевич?

– Пошли в комнату, поговорим с глазу на глаз. Не для женских ушей информация.

Тот сразу сник, побрел за мной, всучив вилку с картошкой Ксении.

Я прикрыл за нами дверь, сам сел на диван, а Боря придвинулся на стульчике напротив.

– Короче, Борис. Не выгорело наше дело. Подчистил Сафонов хвосты. Заявление твоего друга убрал из сейфа.

– Как убрал?

– Скорее всего, предупредил его кто-то.

– Вы же обещали, что его посадят! А теперь что? – задёргался Борис.

– А теперь тебе линять из города надо. Спрятаться до лучших времен. Есть у меня знакомые в “Березовой роще”. Дачники пожилые. Люди хорошие, думаю, договорюсь с ними, если самому некуда податься.

– Не хочу линять! А как же Ксюха? Без меня останется? Вы же говорили, что допрос мой в деле засекречен будет. Под легендой же меня допрашивали.

И смотрит на меня так, будто я его обманул. Что ж, для него это так и есть – что называется, попал так попал.

– Все так, только если Сафонов про обыск узнал, как ты думаешь, данные твои из дела он сможет выудить?

– Вот подстава, – Воробьев схватился за голову, похожую на одуванчик, – Бли-ин… Зря вас послушал и человека оговорил.

– Ну, во-первых, ты не оговорил, а сказал правду. Ведь так? И не человек это, а преступник. Я тебя просто направил.

– Так, да не так. При первой нашей встрече я же не называл имен, как вы догадались, что я знаю про делишки Сафонова?

– Догадаться было нетрудно… Если Демьян Гребешков был твой лучший друг, то наверняка делился такой информацией за рюмкой чаю. Я тебя попросил повторить его слова Федоровой под протокол, чтобы прищучить убийцу твоего друга. Но нас кто-то сдал… Короче. В бега тебе надо.

– Это мне Демьян мстит, – плаксиво пробубнил рыжий. – За жену свою.

Я не сдержался и закатил глаза. Полтергейстов нам тут не хватало.

– Не мели чушь, Боря.

– Сафонов его кортиком прирезал, а теперь и меня на тот свет отправит.

– Стоп! – посмотрел я в глаза рыжему. – Что ты сказал?

– Я говорю, куда спрячусь? Все равно найдут и убьют, как Демьяна.

– Нет, ты про кортик сказал. Я не говорил, что Гребешкова кортиком убили.

– Ну так в заключении же написано, – хмыкнул Воробьев.

– Нет, – покачал я головой, – не написано. Там сказано, что рана нанесена колюще-режущим предметом с двулезвийным клинком, по типу кинжала.

– Но кортик же кинжал и есть?

– Кинжал, но много всяких кинжалов бывает кроме кортиков. И заключение ты не мог видеть. Ведь официально по делу потерпевшей признана Ксения Гребешкова. Только ее знакомили с результатами вскрытия и судмедэкспертизы.

Тот буквально ухватился за мои слова.

– Так мне Ксюха и рассказывала. Ей следак прокурорский заключение показывал, а она мне поведала.

– Ксения разбирается в кинжалах? – усмехнулся я. – И запомнила такие тонкости из экспертизы, как, например, про обоюдоострое лезвие? Что-то я сомневаюсь. А это у тебя что такое?

– Чего? – рыжий от меня чуть отстранился.

– Ну-ка, закатай рукав на рубахе, – я ткнул его в правую руку.

– Татуировка обычная, – Воробьев заголил предплечье, голос его подрагивал, на лбу выступили капли.

Храбростью он и в первую нашу встречу отнюдь не отличался.

– Не совсем обычная, – я сверлил взглядом рыжего и продолжал напирать. – Тату в виде якоря, который опутан веревкой.

– Не веревкой, а фалом.

– На флоте служил?

– Ну, да…

– И кортик у тебя оттуда?

– Нет у меня никакого кортика. Им офицеров награждают, а я старший матрос запаса.

– Так кортик ты спереть мог.

– Вы что?.. Вы что думаете? Это я убил Демьяна?

Неожиданно дверь в зал распахнулась, и в комнату влетела Ксения. Глаза выпучены, руки дрожат. Пальцы сжаты в кулаки. Она со злостью уставилась на Бориса:

– Ты-ы…

А затем повернулась ко мне и тихо проговорила:

– Есть у него кортик, товарищ милиционер, он сам мне показывал.

– Не ври, дура! – взвизгнул рыжий и, вскочив на ноги, попытался залепить пощечину женщине.

Я перехватил его руку, и, не слишком церемонясь, ткнул коленкой в живот.

Тот охнул и завалился обратно на диван.

– Спокойно, Боря, — процедил я. – Зачем ты мне соврал про кортик?

– Да не мой это! Дядькин. Он у меня капитаном первого ранга служил.

– А сейчас дядька где?

– Так помер давно. Я и на флот-то из-за него пошел. Сильно уж он хотел, чтобы племянник моряком стал. Сыновей-то у него не было.

– Ты мне зубы не заговаривай, где кортик?

– Дома у него, – холодным, как у банши, голосом произнесла Ксения. – В серванте за стеклом.

– Отлично, а теперь слушай сюда, гаденыш. Кортик мы изымем, экспертиза сверит параметры клинка. Уверен, что по размерам они совпадут с раневым каналом в трупе Гребешкова. Плюс кровь в закутках между гардой и клинком поищем. В ножнах проверим, наверняка следы остались.

– Я не убивал! – дернулся рыжий, будто хотел дать деру, но отрезвляющий увесистый подзатыльник от меня охладил его пыл.

– Значит, тебе не повезло, – спокойно проговорил я. – Задержим тебя, а в СИЗО Сафонову тебя проще будет достать. И найдут тебя однажды, Боря, повешенным в камере на собственной простыне.

– Вы же обещали меня защитить? – Воробьев затрясся, на глазах выступили слезы, он яростно тёр рукавом глаза.

Смотреть на него сейчас было откровенно противно. Не зря он по шкафам-то ныкался, гад мелкий.

– Я убийц не защищаю… Если хочешь жить – признайся во всем, и я тебе помогу.

– Как поможете?

– Я договорюсь со своим следователем прокуратуры. Она возьмет дело себе. Поместим тебя не в СИЗО, а в КПЗ.

– Так КПЗ в подвале управы! – воскликнул Воробьев. – Под носом у Сафонова и в его подчинении. Вы с ума сошли!

– Все-то ты знаешь, – усмехнулся я. – Будто готовился к отсидке. В КПЗ административники, в основном, обитают. К ним тебя подселим. Пьянчуги, тунеядцы и хулиганы. Будешь всегда на виду, бок о бок с несудимыми. Производство по делу быстро постараемся закончить, если сотрудничать со следствием должным образом будешь. Потом пойдешь по этапу далеко от Новоульяновска. Там уже тебя Сафонов не достанет. Даст Бог, и сам следом за тобой отправится в скором времени в места не столь отдаленные.

Повисло молчание, несколько секунду мы слушали только дерганое, со всхлипами дыхание рыжего.

– Я согласен… – после недолгих раздумий хрипло выдавил Борис, заламывая руки до хруста.

– Ах ты, скотина! – не выдержала Ксения и вцепилась в рыжие патлы. – Так все-таки ты его убил!

Общими усилиями нам удалось оторвать женщину.

– Я же ради нас это сделал! – шмыгал носом рыжий. – Он тебе изменял. Я знаю! А я люблю тебя, дура!

– Ненавижу, – прошипела Гребешкова и попыталась вновь наброситься на бывшего любовника.

Я встал у нее на пути:

– Спокойно, он уже признался и понесет наказание по закону. А вы впредь будьте внимательнее при выборе пассии.

Женщина фыркнула, и, всхлипывая, вышла из комнаты.

– Значит, так, Боря, — я смотрел прямо в глаза рыжему, будто гипнотизировал и давал установку. – Сейчас сядешь со мной в машину. Доезжаем до УВД. Идешь в дежурную часть и говоришь, что хочешь написать явку с повинной по убийству Гребешкова. Они вызывают прокурорского следователя, ты все расскажешь про кортик, выдашь его. На проверке показаний покажешь на месте происшествия, как и где прирезал Гребешкова. В общем, расскажешь всю правду сам, в суде это зачтётся.

– Ага, зачтется, – по пошедшим красными пятнами веснушчатым щекам струились слезы. – Он же друг мой был… А я... Такую падлу, как меня, к расстрелу, наверное, приговорят.

– Любовь зла. Про мотив тоже расскажешь. Все, поехали. За свои поступки надо уметь отвечать.

***

На следующий день я навестил городскую прокуратуру. Вот и Галин кабинет. Дверь чуть приоткрыта.

– Тук-тук! Можно? – я вошел внутрь. Галя вздрогнула, на вытянувшемся от тревоги лице появилась усталая улыбка.

– Андрей… Входи. Хорошо, что ты пришел. Есть разговор.

– Что-то вид мне твой не нравится, – я плотно прикрыл за собой дверь. – Ты ночью спала?

– Да какой там, – махнула она рукой. – Подкинул ты мне вчера подарочек. Почти до утра провозиться пришлось. Кортик обыском изъяли. Следы крови на нем присутствуют. Экспертизу в СМЭ назначила, проверку показаний на месте провели. Гребешкову допросила, запросы долгоиграющие наклепала, вот так и время пролетело.

– Спасибо, оперативно сработала. Ну, сама понимаешь, дежурному следователю я не мог этого Воробьева доверить. Хрен знает, что у вас за гадюшник теперь здесь творится. Без обид. Обещал я Боре, что доживет он до приговора.

– Думаешь, Сафонов его не достанет в КПЗ?

– А зачем ему это? Сама подумай. Свидетель против него – оказался убийцей. Его слово против подозреваемого в тяжком преступлении. Он – подполковник МВД. Теперь всяко отбрешется.

– Да он и так бы отбрехался, бумажку-то злополучную, тобой обещанную, мы не нашли в сейфе. Дело совсем дрянь. Думаю, Горин с подполковником заодно был. Дальше хуже будет… – Галина осеклась, опустив глаза, шмыгнула носом.

Так, началось в деревне утро.

– Ну, говори уже, что случилось?

– Из Москвы звонили, по Горину. Понимаешь, у него репутация кристально чистая была, отец фронтовик, герой войны. В общем, давят на нас, Андрюш…

– Не понял?

– Боюсь, как бы тебя крайним не сделали.

– Дело у тебя, закон, что дышло.

На такие мои шуточки Галина нахмурилась, конечно. Впрочем, она и до этого не улыбалась.

– Пока у меня, но могут изъять из производства, если что-то не понравится. Просто, видишь, какое дело. Мент продажный – это для Союза ещё сносно звучит, хоть и неприглядно. А продажный прокурорский работник, который за соблюдением законности блюсти должен, да еще и несостоявшийся убийца – сам понимаешь, катастрофа в масштабах страны.

– Ты думаешь, системе проще сделать виноватым меня?

– А ты как сам считаешь?

– А я пока в справедливость немного верю… Это все ваши подковерные игры. Думаю, прокурор города руку приложил. Может, и он с Сафоновым заодно.

– Может, и так, – Галя вздохнула и отрешенно посмотрела в окно, будто хотела вырваться на свободу, на улицу, – только что я сделаю? Я человек под приказом. Что скажут, то и выполняю.

– И меня арестуешь, если прикажут?

– А что делать? Откажусь – дело из производства заберут, другому, более сговорчивому всучат. Уж лучше ко мне на допросы будешь ходить. Вместе думать будем.

– Все так плохо? И сколько мне гулять осталось?

– Не знаю… Думаю, что завтра-послезавтра за тобой уже конторские придут.

– Что ж. Спасибо, что предупредила…

– Я вот, что подумала, ты схоронись где-нибудь. На работу ко мне не ходи. Связь будем держать по телефону. Никто не подумает, что ты мне на рабочий звонить будешь.

– Спасибо, Галь. Не забуду…

– Не за что. Я ведь знаю, что до истины только ты докопаться сможешь. За Глеба Львовича, за себя… А из СИЗО ты ничего не сделаешь. Лучше в бегах, так хоть руки развязаны будут.

– Ты как всегда права. За меня не волнуйся. Есть у меня надежное местечко, где бурю переждать можно.

– Отлично. Адрес только мне не говори. Не дай Бог, случится что с тобой, и меня винить будешь…

– Адрес я никому не скажу. Я теперь волк-одиночка. Как раньше…

– Когда – раньше?

– Да было время…

Как ей всё объяснить? Ни к чему и пытаться.

– Береги себя, Андрюш…

– Прорвемся. Ты мне телефон свой напиши. И домашний, на всякий случай. Если конторские тоже завязаны, то этот проверить надо будет, может, уже на прослушке. И адрес свой домашний. Да не ручкой пиши, женщина!

– А что такое? – удивилась Галя.

– А то, что если меня возьмут с писулькой такой, на тебя подозрение тоже упадет. Почерк-то твой окажется. На машинке пишущей текст набей. К такому не подкопаешься. Мало ли, где я его отпечатал.

– Так запиши своей рукой.

– Не работает пока еще. Мелкая моторика не восстановилась.

– Ясно, – Галя быстро набила на модной электромеханической машинке с шильдиком «Ятрань» нужную мне информацию. – Готово… Только домой ко мне звони в самом крайнем случае. Все-таки муж у меня…

– Так он, вроде же, груш объелся?

– Другого пока нет, – тяжко вздохнула следователь, будто что-то вспомнила.

***

Из прокуратуры я вышел с поганым настроением. Мало того, что сам теперь под прицелом, еще и Сафонов по убийству фарцовщика не при делах оказался. Вот этот эпизод выбивался из моей концепции. Теперь ясно, почему Горин опознал Гребешкова. Сказал, что дело по его убийству у него сейчас в производстве, когда я Галине при втором моем визите в прокуратуру фотокарточку убитого ей показывал. Получается, смерть спекулянта ни с фарцой, ни с темными делишками власть предержащих не связана. Кстати, молодой следак еще сказал тогда, что убитый к Дубову приходил. Два раза… Блин. Ни хрена не понимаю. Он же должен был быть в курсе, что Сафонов фарцовщиков крышует. Ведь Сафонов же послал его меня убить. Или нет? Блин… Совсем меня запутали, коррупционеры хреновы.

Но Демьяна из ревности прирезали, это факт. А не из-за его заявления на тогдашнего главу участковых. И все-таки это не критично. Один кирпичик выпал из моих выкладок, остальные на месте. Пазл пока и без этого складывается.

***

Я забарабанил по двери. Три длинных, два коротких стука. Наш старый условный сигнал. За дверью тяжелые шаги. Щелчок замка и скрип старых петель.

– Привет, тезка, – улыбнулся я, глядя на Медведева. – На побывку бойца примешь?

– Опять? – скривился тот, но посторонился и внутрь меня пустил. – За что меня Бог наказал? Я теперь всю жизнь ментам помогать буду, что ли?

– Не гунди. Там, – кивнул я наверх, – все тебе зачтется.

– Не верю я в рай, Курсант.

Я всё ещё стоял в ботинках, не торопился вторгаться.

– Да какой на хрен рай, я про суд верховный РСФСР. Если нас повяжут, судиться будем до победного, до последней инстанции, так сказать. Местные суды по указке работают. Им веры нет. Жалобы будем выше кидать.

Медвежатник ухмыльнулся.

– А верховный не по указке работает? Скажи еще, по Конституции.

– По указке, только таких же, как они, – я снова кивнул наверх. – Для них мы сошки маленькие, и если сильно шуметь не будем, то будет шанс выкарабкаться.

– А ты уже нас под приговор записал? – Медведев хмуро поскреб рубленный подбородок.

– Нет, что ты. Мы еще повоюем. Просто от тюрьмы и от сумы, как говорится. Лучше смотреть на два шага вперед, чем в розовых очках щеголять.

– Ладно, заходи, располагайся. Что такой замученный? Морда, как у уголовника в бегах. Рассказывай, что опять стряслось.

– Это непременно, – я достал бутылку водки из-за пазухи. – Обсудить надо все обстоятельно.

– А, ну так бы сразу и сказал, – довольно прокряхтел шубник.