Глава 10

— Ну, не вам конкретно, — пожала плечами вдова Гребешкова, — но тоже милиционерам.

— Каким еще милиционерам? — задохнулся от возмущения Федя. — Вы что несете, гражданочка? Советская милиция взяток не берет! У нас люди честные работают.

Я промолчал. Не вступился за органы. Все-таки, как ни крути, коррупция у нас была. Не принято ее было афишировать, это факт. Особо громкие случаи так вообще Политбюро засекречивало. Поэтому такие скандалы сейчас не могли быть на слуху. Это потом совку кости будут мыть, когда пресловутая гласность нагрянет. А сейчас даже Федя не особо помнил, как чуть больше десяти лет назад прогремело так называемое азербай­джанское дело. Как оказалось, в солнечной республике сложилась целая система торговли государственными должностями. Так, стать судьёй или районным прокурором можно было за 30 тыс. рублей, пост начальника районного отдела милиции стоил дороже – 50 тысяч.

— Простите, — Гребешкова прижала руки к груди и захлопала длиннющими ресницами, — но я точно знаю, что Дёма кому-то платил. И все жаловался, что такса повысилась и ему теперь ничего не остается.

Последние слова Ксения сказала с каким-то вызовом. Даже прижатые к груди руки в кулачки сжала.

Но пока что всё это были эмоции, никакой конкретики. Я подался чуть вперед, как бы потеснив Погодина, давая ему понять, что сам задам все вопросы.

— Кому и за что он платил? — спросил я.

— Ни фамилии, ни должности я не знаю. Муж отдавал часть дохода – и его не трогали. Давали спокойно продавать импортные джинсы и кроссовки. Это я слышала от него. И, честно говоря, не думала, что вас так уж это покоробит…

Погодин зыркнул на неё с обидой, но я не дал ему вставить слово.

— Тогда расскажите поподробнее, Ксения Александровна, про бизнес вашего супруга, — я напустил в голос дружелюбности и понимания. — Нам не важны его старые делишки в плане нарушения закона. Это теперь никого не волнует. А вот все, что сможет пролить свет на его гибель — нам очень интересно. Мы хотим разобраться.

Ксения длинно выдохнула, опустила руки, сосредотачиваясь.

— Раз в месяц Демьян летал в Москву. Там у него родственник “выездной” живет. Международный журналист, вроде. Он постоянно привозил из командировок иностранные вещи на продажу. В основном, старался джинсы покупать, они лучше всего шли. В Москве за 180 рублей продавали, а у нас уже 200-220 можно было толкнуть. Однажды Демьяна на улице, когда он пытался “Левис” продать, задержали дружинники и доставили в отделение. Там его оформили, но дальнейшего хода делу не дали, пригрозили, что теперь он должен процент платить. Иначе материал по подследственности передадут, и тогда ему точно срок грозит. А он ведь у меня уже сидевший за подобное. Второй раз по максимуму схлопотать мог.

— Какое отделение и кто его на крючок посадил, вы, конечно же, не помните?

Конечно же, и поймали его специально, и угроза эта была тщательно продумана и легко могла быть пущена в ход. Я это хорошо понимал, а вот моему товарищу Феде ещё явно требовалось всё услышанное переварить.

— Да я и не знала… Больше мне Демьян ничего не рассказывал. Про дела не любил распространяться.

— Ясно, и сколько же он платил?

— Около двухсот рублей в месяц.

— Ого, — присвистнул Погодин. — У меня зарплата и то меньше.

— А потом еще мзду эту подняли… — возмущенно закивала Гребешкова.

— Апчхи! — из спальни раздался непонятный приглушенный чих.

— Кто это там? — насторожился я.

— Да это кот, — отмахнулась хозяйка.

— Кот? — я удивленно уставился на дверной проем. — Не думал, что животина? как человек чихает.

— Он у меня часто чихает, — поспешила заверить Гребешкова. — Громко так, по-людски…

Но я не поверил в байку про чихающего кота. Встал с дивана и прошел в спальню, пока мне не успели возразить.

— Да нет там никого, — недовольно бросила мне в спину женщина. — Говорю же, кот.

Я огляделся. Шифоньер отсвечивал темной полиролью. Еще была кровать с тумбочкой да шторки в василек — вот и все убранство спальни. Кровать почему-то не заправлена. Никого не видно, даже того черного наглого кота, что смеет чихать человечьим голосом. Может, под кроватью притаился?

Я встал на колени и заглянул под нее. Кроме перекатов пыли и знаменитого советского гимнастического диска “Здоровье” ничего не увидел.

Такой тренажер для вращения встречался едва ли не в каждой второй советской квартире. Наряду с эспандером, гантелями, гирями и роликом для пресса пополнял советский набор спортивного инвентаря, что благополучно пылился годами под кроватью, на шкафу или где-нибудь в углу.

Хотя многие женщины свято верили, что вращение на диске поможет им обрести тонкую талию, особенно если впридачу обруч гимнастический крутить. Вот только настойчивости и систематичности в таких занятиях обычно никому не хватало, поэтому и результаты бывали очень сомнительными.

Гораздо большей популярностью эти диски пользовались у советской детворы: они умудрялись в сидячем положении крутиться на тренажере с бешенной скоростью до появления звездочек в глазах, а потом ощущали себя настоящими космонавтами, прошедшими тренировочную центрифугу на десять “жэ”. Проводили эксперименты над своим вестибулярным аппаратом, пытаясь потом пройти ровно и не вписаться в косяк дверной или стену.

Ну, а когда ещё, если не сейчас испытывать мир и себя на прочность? Как раз в первые полтора десятка лет своей жизни – самое время.

— Что вы ищете? — в проеме появилась встревоженная Гребешкова, она уже не стягивал полы халатика вместе, и те немного разошлись, оголив глубокий вырез на груди.

— Извините, — я встал и пристально посмотрел на хозяйку. — Но никакого кота здесь нет.

— Апчхи! — чих раздался хоть и так же глухо, но уже более явственно, будто совсем рядом, хотя комната была пуста.

Ксения вздрогнула и затараторила:

— Слышимость у нас, как в пещере. Соседи будто не за стенкой, а за картонной перегородкой живут. То ребенок плачет, то дядя Женя кашляет, все слышно. Вот и сейчас чихает кто-то…

— А чихает, я так понимаю, соседский кот? — я хитро прищурился. — Или все-таки ваш?

— А вы чаю хотите? — неожиданно выпалила хозяйка. — Пойдемте на кухню.

— А варенье малиновое есть? — спросил я.

— Есть.

— А клубничное?

— И клубничное найдется.

Я для виду кивнул. Ее проснувшееся гостеприимство и рвение увести меня из спальни настораживало все больше и больше.

— Хорошо, — я, вроде бы, покорно направился к выходу из спальни, но, проходя мимо шифоньера, резко остановился и рванул его дверцу на себя.

От неожиданности Ксения, которая буквально не сводила с меня глаз, вскрикнула, а внутри полированного ящика кто-то ойкнул.

— Вылезайте, товарищ кот, — я выпустил из гардеробных недр полуголого (в одних ситцевых трусах) парня, золотистого, как неспелый одуван. С сияющей желтизной пушистой копной на голове, россыпью веснушек на испуганном, немного детском лице.

— В прятки, деточка, играешь? — строго прищурился я на создание примерно лет двадцати от роду. — Или воруешь чего?

— Да вы что, товарищ милиционер? — худой парень смотрел на меня во все глаза, а сам на ощупь выуживал из шифоньера свои вещи (модные брюки в полоску, рубашку в индийский огурец — пижон, однако). — Я так… В гости зашел к Ксюше.

— А откуда ты, голышок, знаешь, что я из милиции? А по гостям ты всегда без штанов шастаешь?

— Да я же слышал ваш разговор, — парень уже застегивал рубаху и косился на раскрасневшуюся Гребешкову. — В шкафу все хорошо слышно. Только пыль нос щекочет. У меня аллергия на пыль, вот и чихнул.

— Паспорт, гражданин, мне свой предоставьте, личность будем вашу от платяной моли по документу отличать.

— Нет у меня паспорта с собой, — растерянно пробормотал “одуванчик”, его руки застыли на последней пуговице. — Не имею привычки везде носить с собой такой важный документ. А фамилия моя Воробьев. Борей зовут.

Видок у него был встрепанный, и вправду, как у того воробья, но все-таки говорил он довольно твёрдо.

— Что ж… Боря. На трусах у тебя клейма нет и на груди не написано, что ты действительно Птицын.

— Воробьев…

— Да, конечно… Придется тебе с нами в отделение проехать.

— Как в отделение, зачем? — Боря аж присел на кровать. — Я же не сделал ничего. Ксюха! Ну скажи ты им, что любовь у нас с тобой приключилась! Зачем в отделение-то? За это что, судят, что ли?

— Ясное дело, зачем, — сурово проговорил я. — Вы, гражданин Синицын, теперь главный подозреваемый.

— Воробьев я! — всхлипнул Боря. — В чем это меня подозревают? С каких это пор любовные утехи преступлением стали?

В голосе у него звучало уже не столько возмущение, сколько отчаяние. Кажется, паренек не вполне понимал, что здесь происходит.

— В убийстве Гребешкова мы тебя подозреваем.

— Как в убийстве? Да вы что?

— Все сходится, — с невозмутимым видом проговорил я. — Соперника устранил, жену чужую к рукам прибрал. Ну или еще к чему… И в квартиру эту скоро, наверное, переедешь. Так?

— Да не убивал я никого! Ксюха, ну скажи ты им!

Но эта самая Ксюха пока помалкивала – то ли от удивления, а то ли умышленно.

— А прятался в шкафу тогда зачем? – наседал я.

— Неудобно как-то.

— Неудобно идти ночью в лыжах к холодильнику, а ты прятался от органов компетентных, как шкодливый преступник.

— Да не мне неудобно было, я чтобы Ксению не порочить. Недавно вдовой ведь стала. А тут такое дело… Любовник. Вот только вы не подумайте. У нас давно это. И смерть Демьяна тут ни при чем. И вообще он мне другом был. Лучшим. Вот!

— Ну, ты и Иуда! — скривился Погодин. — Под боком у друга с его же женой… Тьфу, гадость!

— Демьян сам виноват! — замахал руками Боря. — Его и дома, считай, никогда не было, одни деньги и фарца в голове. Совсем на купюрах помешался.

Ксения хоть все ещё молчала, но теперь кивала на каждую фразу Бори, заливаясь краской все больше и больше.

— И на жену ему наплевать было, — продолжал вещать “Иуда” в наспех заправленной рубашке. — Да если бы не такой расклад, я бы ни в жизнь! Но не протянул бы их брак долго. Все равно бы развелись, точно говорю. А тут Дёмки не стало. Не убивал я его, правда…

— А кто тогда? — спросил я.

— Не знаю…

— Вспомни все, что в последнее время рассказывал тебе твой друг. Может, кто-то ему угрожал?

— Рассказывал, что данью его обложили непомерной. Кто — не знаю. И он собирался даже идти писать заявление в прокуратуру.

— А вот это уже интересно, — я вытащил блокнот и сделал пометку. — И когда он собирался это сделать?

— Да, вроде, сходил даже. Успел до своей смерти.

— Во как… Совсем интересно становится. Ладно, Боря. Я твой адресок сейчас запишу. В ближайшее время из города ни ногой. Можешь еще понадобиться. И под протокол, если надо будет, повторишь все это.

— Я теперь не подозреваемый? — робко улыбнулся Воробьев.

Но я не спешил его очень уж обнадеживать.

— От тебя все зависит. Если будешь стараться и еще что-то вспомнишь, вот телефон следователя Горохова. Позвонишь, скажешь, что есть информация для Петрова Андрея Григорьевича. Понял?

— Ага, — закивал Боря.

— И если любишь, — я кивнул на Гребешкову, — по шкафам не прячься. Будь мужиком…

***

В тот же день я отправился в городскую прокуратуру. Слова Бори Воробьева наводили на многие нехорошие мысли. Все сплелось в один клубок: милиция, прокуратура, незаконный бизнес. Для нашего “красного” и спокойного городка слияние системы с криминалом не характерно. Даже чуждо. Но маленький пакостный червячок глодал изнутри. И хоть мне пока не стоило нигде соваться по делам, нужно все самому проверить и удостовериться.

Кирпичное здание городской прокуратуры с массивным крыльцом и вросшими в него колоннами находилось в старой части города.

Когда-то, во время войны, здесь был эвакуационный госпиталь. Много смертей и боли повидали эти стены. А сейчас здесь царил надзор за исполнением советского законодательства. Тихий и холодный.

Я свободно прошел в здание и нашел нужный кабинет на втором этаже. Раньше здесь заседал Дубов, а теперь табличка гласила: “Старший следователь по особо важным делам Федорова Галина Владимировна”. Та самая Галя, что всегда с Дубовым на происшествия выезжала. Первый раз я ее увидел, когда только попал сюда и в хирургию загремел с ножевым ранением, полученным от валютчиков. Она тогда меня опрашивала.

Я постучал и приоткрыл дверь:

— Можно?

— А, Андрей Григорьевич, — улыбнулась Галина (нечасто она улыбалась, возможно, даже в первый раз я такое видел), — входи, конечно. Какими судьбами? Это что у тебя с головой?

— Ерунда, производственная травма. Завтра швы снимут – и буду, как новый рубль.

Галина в прокурорской форме сидела за массивным столом с приставным “аппендиксом” к нему в просторном кабинете с “дворянскими” окнами почти от пола и до потолка.

— А неплохое у тебя рабочее место, — я уже здесь был как-то раз, но все равно с интересом огляделся.

— Да сама еще никак не привыкну. Мне бы раза в три места поменьше хватило… Заняла должность Глеба Львовича, вот и посадили в его кабинет.

— Привыкай, по статусу положено… Слушай, Галя, я что пришел-то. Тут фарцовщика одного молодого убили. Гребешкова, — я положил фотографию Демьяна на стол (мне ее принес Погодин).

— Знаю, — кивнула та. — Дело у следователя Горина. С каких пор ты банальной поножовщиной занимаешься? Вы же межведомственная спецгруппа.

— Да я вот, что нарыл… Только между нами, лады? Гребешков этот, говорят, мзду платил ментам местным за бизнес свой незаконный.

— Ого, — нахмурилась Галя. — Андрей, ты нашел кому рассказывать. Ты же понимаешь, что по закону я должна рапорт написать и зарегистрировать его, как сообщение о преступлении.

— Ну мы же договорились, что между нами. Да и не докажешь сейчас ничего. Но самое главное, ты дальше дослушай. Тут еще и ваши завязаны. Скорее всего.

— Как – наши? — Галя аж дышать перестала.

— Есть сведения, что Гребешков, не выдержав оброка, направился в прокуратуру заявление писать. Но что-то ни по каким сводкам я не помню, чтобы громкое коррупционое дело с фигурантами из числа работников милиции возбудили. Стало быть, ваши дело это замяли. Из своих соображений

— Не может быть… Думаешь, у нас крыса?

— Не знаю. Но сама подумай. Гребешков написал заяву, а после его пришили. А самой заявы нет и она официально нигде не зарегистрирована. Странно?

— Ну, да… Дело скверное.

— К кому из ваших мог обращаться Гребешков?

— Понятия не имею.

Она постучала карандашиком по столу, размышляя, как тут можно что-то вычислить. Раздался стук, а за ним голос из-за приоткрытой двери:

— Разрешите, Галина Владимировна?

— Входи, Горин, — ответила Галя. – На ловца и зверь.

В кабинет юркнул молодой паренек в прокурорской форме:

— Вот, результаты СПЭК пришли.

Он положил кипу бумаг на стол и, заметив на столе фотокарточку Гребешкова, воскликнул:

— О, это же тот, кого недавно прирезали. Дело как раз у меня сейчас. Все глухо пока. Подозреваемых нет. Кстати, Галина Владимировна. Не знаете случайно, зачем убитый Гребешков к Дубову приходил? Два раза…