Глава 9

С Погодиным встретились в “Гангрене”. Местные так окрестили старый и занюханный, но популярный и гостеприимный пивбар в центре города. Злачное место, где вместо салфеток нарезка из серой бумаги, а хамоватые продавщицы пиво не доливают, всегда было переполнено страждущими. А в этом году к бару пристроили еще и веранду со столиками. Мы решили там обсудить дела, но поднявшийся ветер с пылью и редкими холодными каплями загнал нас внутрь самой пивнушки.

Вечер пятницы в самом разгаре. Раскрасневшиеся рожи мужиков отсвечивали сквозь завесу табачного дыма счастливыми улыбками за душевными разговорами. Посетители облепили “стоячие” столики пивного зала, словно виноградины лозу, ну или мухи кое-что.

— Ни хрена себе тут народу, — присвистнул Погодин, брезгливо морщась. — Чувствуешь, чем-то воняет?

— Это же не ресторан, Федя, — улыбнулся я. — Сюда в костюмах не ходят. А пахнет рыбой, перегаром, потом и слесарной спецовкой.

Мы постояли у входа, выждав счастливый момент, когда один из столиков вдруг освободился. Его “постояльцы” — двое очень тепленьких мужичков, судя по пустой таре, приговорили не одну пару кружек и с чистой совестью сползли под стол, пытаясь прикорнуть на затертом до земляного цвета кафеле.

Сердобольные собратья-посетители выволокли мужичков на воздух, привели в чувство похлопываниями по спине и потрясываниями за челюсть и отправили на автопилоте по известному маршруту “пивбар-дом”. Такой маршрут заложен у каждого советского мужика генетически, почти что с рождения. И если ноги не будут слишком мешать идти и предательски заплетаться, то тело рано или поздно доберется из пункта “А” в пункта “Б”. Если, конечно, по пути не повстречается патруль ППС, “воронок” которого курсирует лишь в пункт “В” — вытрезвитель.

Мы поспешили занять освободившийся столик. Столешница цвета прошлогоднего кизяка исцарапана, словно старая разделочная доска. К нам подошла хмурая тетя в грязно-белом переднике и смахнула дурно пахнущей тряпкой со столика чешую и подсохшие пивные разводы.

Я смотрел на Погодина. Он продолжал кривиться, будто зажевал целый лимон и головку лука впридачу. Брезгует. Быков в этом плане не такой привередливый. А за моими плечами так вообще сотня пивнушек, не меньше. Я вообще брезгливость еще в девяностых потерял. Во времена, когда даже приличные рестораны превратились в смрадные гадюшники. А тут не так уж и плохо. Все как и положено пивбару: дым коромыслом, чешуя пощелкивает и падает на пол словно конфетти, кругом простые работяги вперемешку с алкашами. Между собой они очень похожи, но последних от первых можно было легко отличить по более приветливым и счастливым лицам, не обремененным ежедневной работой. Жизнь прекрасна, если рядом кружка пива, папироса и такой же беззаботный друг. И еще их можно было отличить по зубам. А вернее, по их частому отсутствию у алкашной братии.

Да и вообще, как-то не принято было в СССР взращивать культ голливудской улыбки. Дорого это, да и стоматология долгое время оставалась на уровне довоенных времен. А одним из самых страшных воспоминаний для рожденных в СССР был и остается звук бормашины. Сидишь под кабинетом стоматолога и слышишь, как она работает с кем-то другим, а ноги уже подкашиваются у тебя. Удивительно, но в индустриально развитой стране, запустившей человека в космос и регулярно выполнявшей и перевыполнявшей “пятилетки”, так и не смогли усовершенствовать такой простой процесс, как сверление зубов. Конструкция бормашины с 20-х годов оставалась практически неизменной. Зубной сервис оставлял желать лучшего. Поэтому даже звезды советского кино часто “портили” кадр неприглядными улыбками, не говоря уже о завсегдатаях “Гангрены”.

Мы взяли сразу по две кружки “Жигулевского” и местный деликатес — копченые свиные ножки.

Несмотря на неприглядный антураж советского минимализма, пивнушка славилась неразбавленным и всегда свежим пивом (пусть и с некоторым недоливом).

— Что там нового у вас? — спросил я, отхлебывая пенную жидкость, пахнущую хлебом и солодом.

Федя ответил не сразу. Сначала жадно выдул залпом полкружки, крякнул и шумно выдохнул, смакуя послевкусие:

— Гоша поправляется, но молчит, как кубинский партизан. Пока в больнице еще долго будет. Парни из угро жалуются, что теперь их припрягают в конвой на его охрану в хирургию ходить, по два человека в сутки. Сетуют, что всем было бы проще, если бы Гоша загнулся. Мол, Горохов на него и так дело сошьет

— Ну уж нет… Гоша будет жить... Тем более, он, скорее всего, вообще не при делах.

— Как это? — Погодин отставил кружку и даже свиную ножку жевать перестал. — Ты же сам говорил, что всё против него.

— Говорил, каждый может ошибаться. И даже Горохов. Все мы люди-человеки.

— И что ты собираешься делать?

— Единственный шанс спасти Гошу — это найти того, кто на самом деле пришил Дубова. Вот и буду работать в этом направлении.

— Но ты же на больничном, — Федя ткнул на повязку на моей голове.

— Оно и лучше. Поработаю пока один. Без надзора Никиты Егоровича. А ты мне поможешь.

— А если Горохов узнает? — Погодин стал переминаться с ноги на ногу и чуть втянул голову в плечи.

Кажется, он начал прозревать, почему вдруг я его позвал на пиво.

— Ну мы ж за правду, Федя. Если узнает, то, думаю, поймет нас. Никита Егорович не дурак. Хотя иногда слишком прямолинейно мыслит.

— А я-то чем могу помочь? Я же все время на работе.

— Это как раз и хорошо. Будешь мне рассказывать все новости по делу, и сводку штудируй. Все, что интересное в городе происходит в плане криминала, мне пересказывать будешь.

— Да вроде пока ничего не происходит. Фарцовщика только пару дней назад убили. Ножом пырнули. Я думаю, свои же. Не поделили что-то, скорее всего.

— И ты молчал?

Федя повел плечами и снова потянулся к кружке. Постепенно здешняя обстановка перестала его так уж сильно напрягать.

— Да я думал, это не важно… Город у нас немаленький. Убийства частенько происходят.

— Давай, рассказывай уже. Кто, когда, где…

— Да непонятно. Темнуха. Нашли его поздно вечером с дыркой в животе в подворотне недалеко от дома. Гребешков Демьян, тридцать лет, женат. Детей нет. Судим за спекуляцию. Я же говорю, ничего интересного…

— Ранение колото-резаное?

— Ага.

— Одно?

— Ну да…

— Странно...

— Почему?

— Ну сам посуди, если шпана или свои пришили, то дырок больше должно быть. Сам вспомни хоть один труп с одним ножевым?

Погодин долго не раздумывал, сразу согласился.

— Ну да… Всегда как минимум пять, а то и больше.

— Все правильно, потому что человек существо живучее, и никак умирать не хочет от порезов. Особенно если они жизненно важные органы не затрагивают. Бывают у нас бытовухи с одним ножевым, но это когда жена мужа-алкаша в сердцах пырнет кухонным ножом, за побои и оскорбления. А в подворотне с одним ножевым трупы не находят.

— Вспомнил! Печенкина же тоже убили с одного удара. В печень.

— Печенкина в печень, — кивнул я. — Какая мрачная игра слов. А Гребешкова куда ткнули?

— Слушай, Андрюх, я даже не вникал. Так, пробежал глазами сводку, выучил только имя и фамилию, потому что подумал, что спросить меня можешь…

— Не зря подумал. В таких случаях, Федя, каждая мелочь важна. Завтра же узнай все подробно, и адрес места жительства убитого мне сообщишь.

Мой товарищ только фыркнул от возмущения.

— Зачем тебе?

— С женой его хочу побеседовать. Странно все это…

— Но завтра же суббота… Это мне на работу придется в выходной день тащиться?

— Ничего, друг. Наша служба и опасна и трудна.

— Лан… Сделаю, — вздохнул Федя. — И что ты так за спекулянта этого зацепился? Паразит на теле советского государства. Туда ему и дорога.

— Придет время, Федя, и спекуляция не будет считаться преступлением, а сами спекулянты станут уважаемыми людьми.

— Ну и шутки у тебя! Еще скажи, что Советский Союз исчезнет.

Он поводил пальцами в воздухе, как бы изображая клубы дыма.

— А ты откуда знаешь?

— Тьфу, ты! — Федя постучал по деревяшке стола. — Да я так, ляпнул небылицу, а ты все шутишь.

На Федин стук обернулся пижон в джинсовой ветровке и вельветовых штанах. Судя по его кудрявым патлам, золотым часам и модным кроссовкам, он был явно не советского пошиба. Иностранец. Как его сюда занесло? Смотрелся здесь, как белая ворона на куче навоза. Рядом с ним были мужички попроще, но тоже с интеллигентным уклоном и мордами не обветренными — в широких галстуках в ромбик и с фотокамерами наперевес. Все ясно — журналисты привели в пивбар иностранного коллегу. Тот находился в легком шоке от условий советской культуры пития. Еще и Федя его удивил, что постучал по столу и поплевал через левое плечо. С таким ритуалом он явно отродясь не встречался. Это он еще не видел, как сидят на дорожку, а так бы вообще глаз выпал. Хотя глаза у него и так на лоб полезли, после того, как его сотоварищи достали из потертого портфеля промасленный, сверкающий чернотой типографского шрифта сверток из советской газеты. Журналисты торжественно водрузили его на стол.

— Это штьо? — спросил буржуй на ломанном русском.

— Закуска, — похлопал его по плечу один из компаньонов.

Да так похлопал, что патлатый чуть не подавился воздухом. Не ожидал он такого широкого жеста физического контакта. Не хлопают у них мужики по спине друг друга, не братаются и не клянутся в верности братской под парами алкогольными. Скучно живут.

Один из журналистов достал еще и чекушку, пытаясь объяснить недоумевающему гостю, что свое здесь втихушку проносить — это вполне себе нормально, тем более что без чекушки — деньги на ветер, а леща лучше “ершом” запивать. Иностранец еще больше удивился, когда газетный сверток раскрыли, и там оказался вяленый пучеглазый лещ. Он смотрел на буржуя немигающим насмешливым взглядом, а тот хлопал своими зенками в ответ, не понимая, как можно есть такую вонючую рыбу, да еще и в чешуе, да еще и на газете. Видно, первый день он в Союзе. Ничего. Вечер удивлений еще впереди. Он еще в туалет не ходил после пива. Только нет здесь туалета. Вот удивится, когда его коллеги поведут углы соседних домов обсыкать. Романтика, блин. На всю жизнь запомнит командировку в СССР. Знай наших…

***

Погодин выполнил обещание и раздобыл для меня адрес убитого Гребешкова. Приперся с утра пораньше ко мне в общагу. Разбудил нас с Соней, не дав насладиться утром в объятиях друг друга. Посчитал, наверное, что раз я его заставил на работу идти, и он мне обязан чуточку подгадить. Нефиг спать, если служба не ждет.

Пока Соня накидывала халатик, я держал гостя в коридоре. Потом только пригласил внутрь:

— Чай будешь с булочками?

— Это можно, — довольно прокряхтел Федя.

— Тогда держи рубль, сгоняй в булочную. Нам возьми с маком, а себе, какую присмотришь.

— Э-э, Андрюх. Я могу и без булочек обойтись.

— Жаль, тогда бутерброды с маслом опять на завтрак.

— Что ты гостя гоняешь с утра пораньше? — возмутилась Соня. — Сейчас я омлет сделаю, с колбаской обжарю. Будешь, Федя, с нами завтракать?

— А за яйцами не надо идти? – опасливо переспросил тот.

— Нет.

— Тогда буду.

— Как там у вас на работе? — Соня хитро прищурилась. — Слава Богу, мой теперь дома чаще бывает, благодаря больничному. Нет худа без добра…

— Да нормально все, — отмахнулся Погодин. — Работаем.

— А психованная тоже работает, или она для антуража у вас?

— Какая психованная? — не понял Федя.

— Не психованная, — поспешил поправить я. — А психологиня. Это мы Светлану Валерьевну так называем.

— Я так почти и сказала, — глаза Сони сузились, и взгляд впился в меня.

— Ну, не-е… Ожегова молодец, — вступился Федя за Свету по незнанию . – Умная, и подход к мужикам умеет найти.

— К мужикам? — фыркнула Соня.

— Ну да, мужики же, в основном, преступления совершают. Вот она с ними и беседует…

— А как же муж ее относится к такой работе?

— Так она не замужем! — сдуру выпалил Федя. — Нет у нее никого!

Уши Сони окрасились в цвет запрещающего сигнала светофора.

Она сжала кулачки и прикусила губу, а я притворился табуреткой и пялился в окошко на взъерошенного воробья на тополе. Ничего не слышу, ничего не вижу.

— Хотя нет, — продолжал сливать инфу Погодин. — Тут в УВД ухажер у нее объявился. Цветы дарит.

— Это тот букет из гвоздик? — оторвался я от птицы.

— Да нет, уже второй подарил. На этот раз розы.

— Когда? — спросил я.

— А тебе какая разница, Петров? — зыркнула на меня Соня.

— Да просто любопытно. Коллега все-таки.

— Смотри. Как бы я тебе больничный не продлила, — Соня схватилась за чугунную сквородку, с которой собиралась идти на общую кухню, но при этом как-то угрожающе ей покачала.

***

Я надавил на кнопку дверного звонка, что была приляпана небрежно на стену слоями заскорузлой краски, больше напоминавшей застывшую лаву. Дверь, обитая красным дерматином (роскошь, однако), никак не реагировала на пронзительные бзыканья.

— Дома никого нет, — уверенно заключил Федя.

Он решил отправиться к жилищу Гребешкова вместе со мной.

— Нет. В квартире кто-то есть, — я ткнул на стену, где висели электросчетчики.

Черные выпуклости с пожелтевшими циферблатами вросли в стену. На одном из них, с циферкой “7”, выведенной чуть сверху на стене через трафарет, неспешно крутился диск.

— Видишь, счетчик мотает? Советский человек не будет так разбазаривать электричество. Значит, внутри кто-то точно есть.

Я не ошибся. После еще пары нажатий на кнопку за дверью, наконец, раздались шлепающие шаги (похоже на тапки).

— Кто? — спросила дверь несмелым женским голосом. Чуть глухим и неуверенным.

— Милиция, откройте, — сказал я.

Лязгнула задвижка замка, в образовавшуюся щель высунулась встревоженная курносая мордочка с распущенными волосами и голыми плечами. Остальное в узкую щель не разглядеть.

— Вы по поводу мужа? Меня уже опрашивали. Два раза…

— Есть еще пара вопросов, — строго заметил я.

— Сейчас, я не одета, подождите минуту.

Дверь захлопнулась, тапочки прошлепали вглубь квартиры.

Прошла минута, вторая. Наконец дверь снова распахнулась (на этот раз широко). На пороге стояла девушка в легком голубом халатике из буржуйского шелка. Тонкая ткань не могла скрыть выпирающие прелести. Девушка все куталась в кружева и оттягивала халатик вниз, будто хотела его растянуть, чтобы скрыть бедра до самых колен.

Погодин застыл в пороге, уставившись на хозяйку, чуть отвесив челюсть.

— Проходите, — попятилась девушка.

Мы разулись и прошли в зал. Уселись на предложенный диван. В квартире, по советским меркам — недурно. Даже богато. Сервант в статуэтках. Как и положено, хрусталь и гжель продавливает полки за стеклом румынской “стенки”. Обои в прихожей в модный “кирпичик”, в зале — в безвкусную, но дорогую полоску.

К дивану приблизился черный лоснящийся кот. Он злобно глянул на нас, дескать, место его заняли, и чинно удалился в спальню, распушив хвост.

— Ксения Александровна, — начал я. — У вашего мужа были недоброжелатели? Кто-нибудь ему угрожал?

— Я уже все сказала товарищам из милиции, — всплеснула она руками, будто оправдывалась.

Странно. У нее супруга убили, а она, такое ощущение, что нас опасается.

— Если несложно, повторите и нам. Мы из другого отдела. Хотим услышать все из первых уст, так сказать.

— Не было у него врагов, — зашмыгала носом девушка. — Разве что ваши коллеги, бывало, задерживали его.

— Кто?

— Не знаю. Демьян не говорил. Но частенько дома не ночевал, говорил, мол, во время рейда его сцапали и он ночь в КПЗ провел.

— За фарцу срок предусмотрен, — я постучал ногтями по подлокотнику дивана, отделанному под красное дерево. — Как же ваш муж после задержаний отделывался лишь ночкой в КПЗ?

— Не знаю, — растерянно развела руками женщина. — Демьян ничего не рассказывал о своих делах. Только сетовал иногда, что платить теперь надо больше.

— Кому платить? — насторожился я.

— Ой, я, наверное, лишнего сболтнула, — Гребешкова зажала рот рукой, будто это могло вернуть ее слова. Но, как известно — не воробей.

— Нас не интересуют махинации вашего супруга. Это все в прошлом. Убийство — более тяжкое преступление. Кому и за что платил ваш муж?

— Так вам же и платил.

— Как – нам? — поперхнулся Погодин.