Глава 8

Я подбежал к неподвижному телу Гоши. В сумраке уже почти ничего не было видно. Опустился на колени. Твою мать! Из аккуратной дырочки на спине вытекает красная струйка, унося жизнь. Я потрогал артерию на шее. Еще пульсирует. Жив, чертяка! Жив!

— Скорую вызывай! — обернулся я и рявкнул на Сафонова.

Тот аж опешил, хлопая рыбьими глазками, наконец, опомнившись, промычал:

— Э-э… Ты как разговариваешь с начальником УВД?

— Писькой и погонами позже будешь меряться! Скорую вызывай, твою мать!

От такого напора Сафонов совсем потерялся, спиной я чувствовал, как раздуваются его щеки.

— Да я на тебя рапорт напишу! — вдруг взвизгнул он. — Какого хрена ты себе позволяешь? Это же преступник!

— А это ты прокуратуре рассказывать будешь, — оскалился я. — Если загнется, хана тебе!

— Он пытался скрыться!

— И что? На месте преступления мы его не застали, стало быть, стрелять было нельзя. И какого рожна ты стрелял не по ногам? Ты же отличный стрелок. По банкам вон как шмалял!

— Я действовал по обстановке, — Сафонов наконец взял себя в руки и разговаривал уже свысока, не оправдываясь, как и положено начальнику. Голос его приобрел командные нотки, он даже пытался прикрикивать, чтобы совсем скрыть свою недавнюю растерянность. Никак не ожидал подполковник, что рядовой его так пропесочит. До сих пор в его глазах сквозило недоумение, он вглядывался в мое лицо, будто пытался понять, я ли это точно или в меня кто вселился.

— Преступник напал на сотрудника милиции и пытался скрыться, — продолжал Сафонов. — Я его остановил.

— На какого сотрудника? — сначала не понял я, но потом, догадавшись, о чем, а вернее, о ком речь, пощупал затылок, им я знатно приложился во время падения, когда Гоша меня оттолкнул.

Черт… Затылок оказался предательски липким, а пальцы обагрились кровью. Вот блин. На камушек, видать, напоролся. В горячке даже не почувствовал.

— На тебя, Петров, преступник напал! — торжествующе ткнул сарделечным пальцем подполковник на мою кровоточащую голову. — Вон кровь как хлещет из башки. Швы накладывать надо, да и сотрясение наверняка получил.

— Нет у меня никакого сотрясения, — буркнул я. — Да и это царапина.

— А это в травмпункте будешь рассказывать, – в тон мне съязвил Сафонов.

— Повезло тебе, — процедил я. — что я голову раскроил. Чувствую, отмажешься. Но скорую вызови, если не хочешь труп на себя повесить. А то ведь я могу сказать, что сам споткнулся и упал…

— Да ты что? Ах ты, сучонок! Да я тебя!… — задыхался подполковник, но, завидев мою ухмылку, скрылся в проеме и скорую все-таки вызвал.

Гошу увезли в городскую хирургию. Я перевязал наспех голову бинтом из автомобильной аптечки, взял Погодина с собой и поехал следом. Проторчали несколько часов в приемном покое, обернувшись серо-белыми накидками на завязочках.

Наконец к нам вышел хирург с уставшим лицом, будто три смены отпахал.

— Ну как он? — вскочил я с лавки.

— Вы родственники? — насторожился врач, теребя чеховскую бородку.

— Нет, сотрудники.

— А переживаете как родственники. Все нормально с пациентом. Пулю я извлек. Состояние стабильно тяжелое, но жить будет. Пока оклемается в реанимации, и посещения, как понимаете, запрещены.

— Спасибо, док, — я развернулся.

— А вы разве не останетесь его охранять? — удивился хирург. — Говорят, он преступник.

— Конвой — это не по нашей части, — ухмыльнулся я. — Там уже начальник УВД других ребят прислал, – Я кивнул на двоих оперативников, что сидели в конце коридора. — Проводите их к палате, пусть возле дверей дежурят.

***

— Скверно, товарищи, что гражданина Рогова подстрелили, — начал утреннюю планерку Горохов. — Теперь слова из него в ближайшее время не вытянешь. И надо же было Сафонову в спину попасть. Там вроде метров пять было, мог бы и по ногам пальнуть. Видно, не умеет стрелять товарищ подполковник.

— А правомерность применения табельного проверили? — поинтересовался я. — Мне кажется, усматривается должностное преступление.

— Что ты так, Петров, о Гоше этом печешься. Вор должен сидеть в тюрьме. А правомерность, конечно, проверили. Прокурор уведомлен, служебная проверка еще вчера по-быстрому проведена была. У тебя у самого голова в бинтах и сотрясение. Все законно. Кстати, ты почему не на больничном?

— Да ерунда это, — я ткнул в белую повязку на голове. — До свадьбы заживет.

— Это еще не все. Рапорт на тебя настрочил Сафонов. Мол, оскорбил вышестоящего по званию, пререкался и не соблюдал субординацию. Мы местным не подчиняемся, поэтому рапорт этот областные мне спустили, с резолюцией, мол, сами разберитесь, товарищ Горохов, со своим подчиненным. Что у вас там произошло?

— Да так, небольшие разногласия. Этот хмырь скорую вызывать не торопился раненому.

— То, что Гоша пытался скрыться, лишний раз доказывает состоятельность нашей версии. Это, как говорится, факт.

Как будто это хоть как-то отменяло тот момент, что Сафонову было совершенно наплевать на страдания и угрозу жизни человека, подозреваемый он там или нет.

— Много нестыковок, Никита Егорович, в такой версии, — упорствовал я.

— Опять ты за свое, Петров, — поморщился следователь, расстегнув пиджак и ослабив галстук. — Не в том направлении мыслишь. Мы не адвокаты, мы доказательства вины собирать должны, а не алиби выстраивать.

— Все понимаю, Никита Егорович, но я за правду. Если Гоша виноват, то ответит по полной. Но я бы хотел все-таки…

— Короче, Андрей Григорьевич, — прервал меня Гохоров. — Дуй-ка на больничный.

— Но…

— Никаких “но”, это приказ. Тем более, рапорт на тебя поступил. Пересиди маленько, пока все утихнет. А мы тут без тебя разберемся. Полдела, считай, сделано. Подозреваемый задержан. Его подручные тоже в КПЗ утрамбованы. Сафонов постарался, всех отловил. Все-таки зря я его нерасторопным считал. Ему бы еще стрелять нормально научиться.

Я позволил себе от души фыркнуть.

— Он не только всех отловил, — вмешался Погодин. — Мне местные оперативники рассказали, что Валерий Игоревич уже всем раструбил, как самолично задержал подозреваемого. Дескать, москвичи неумехи оказались, пришлось все в свои руки брать.

— Дырочку под медальку уже сверлит, — кивнул Горохов. — Или погоны новые примеряет. Вне срока… Гоша пока под охраной в реанимации. Я с врачом поговорил, он позвонит, как только тот придет в себя и его можно будет допрашивать.

— Допрос Гоши ничего не даст, — покачал я головой.

— Петров, ты еще здесь? Марш на больничный, я сказал.

— Есть на больничный! — я вздохнул и поплелся к выходу.

К горлу от резкого поворота подступила легкая тошнота. Черт. Как же не вовремя я получил сотрясение… Хотя не знаю, когда травма бывает вовремя.

Но домой болеть я не пошел. Раз Горохов не видит других версий убийства, придется действовать пока в одиночку и не совсем официально. Больничный для таких дел — прикрытие самое то.

Я сел в “Волгу” и доехал до гаражного кооператива, что укрылся в глубине хрущевских панелек. В этом самом гаражном массиве пришили Печенкина. Нужен был мне его дружок Спицын. Мелкий мужичок, подкаблучник (хотя при разнице в габаритах с его женой Раисой — выбора у него особо нет) Венька. Нашел я его без труда в том же гараже и в той же компашке мужиков, которых я уже однажды опрашивал под видом товарища Васьки-покойника. Но теперь в личинах не было нужды. В этот раз я светанул корочками и разговор начал не за погоду и пивко.

— Милиция, нужно кое-что уточнить, — кивнул я Веньке, который был все в той же неизменной кепке “Гавроша”. Морда, как всегда, немного помята, немного небрита, но счастлива и беззаботна, как у истинно советского работяги.

— Так ты что, из ментовки? — мужики явно меня узнали и стали ныкать что-то под ящики.

Самогон, наверное. Что ж, даже не думал, что у них такая отменная память.

— Отойдем, — кивнул я Веньке.

— А у меня, гражданин начальник, секретов от друзей нету, — расхорохорился вдруг Венька, ища поддержки у товарищей. — Здесь, пожалуйста, излагайте или повестку пишите.

Голос его чуть дрожал. Это меня и насторожило. Не хотел наедине со мной “Гаврош” беседовать. Хотя я просто намеревался задать ему парочку уточняющих вопросов. Ведь это он тогда мне рассказал, что якобы Печенкин ему перед смертью поведал, будто к нему приходил некий гражданин солидный и модный какой-то, в "пинжаке" с карманами из гадюки, и за карточный долг спрашивал. Тогда я про карманы экзотические не понял, и лишь когда увидел Гошу в блейзере с оторочкой из змеиной кожи, понял, что посыл-то в его сторону явно.

Ну уж слишком явно. Еще и Венька вдруг затрясся, как кобылий хвост, что оводов отгоняет. Странно все это.

— Я же говорю, — я уверенно шагнул в недра гаража, где пахло мазутом, пылью и сивушным маслом. — Дело служебное, конфиденциальное. Если я тебе повестку выпишу, то, боюсь, нескоро ты домой попадешь. Пошли, без протокола полялякаем.

Я подхватил “Гавроша” за ворот и потянул к выходу.

— Помогите! — вдруг закричал тот, уронив с головы кепку. — Милиция беспредельничает!

Но на помощь ему никто не пришел. Все только проводили “плененного” сочувствующими взглядами. Мол, хороший человек был, но с законом шутки плохи…

Я выволок Веньку на улицу, и тут он стал вдруг сговорчивее. Понял, что гаражная братия засунула языки в одно место, на помощь не придет, и попытался меня разжалобить:

— Гражданин начальник, я же не знаю ничего… Я человек маленький.

— Так я же ничего еще не спрашивал, — я нарочно не торопился и буравил его взглядом. — Где твой гараж? Пошли, уединимся.

— Да вот он, — махнул рукой Венька, наконец, освободившись от моего захвата. — Через два строения.

Мы направились к бетонной коробке с прогудроненной крышей и воротами, выкрашенными в цвет застарелой глины. Венька опустил голову и брел, будто на казнь. А через несколько шагов вдруг рванул с места кабанчиком.

Но я уже был готов к такому повороту. Не хотел ему при других руки заламывать, как-никак я здесь неофициально. Но начеку был. Я рванул следом и в три прыжка настиг “Гавроша”. Ножки у того хоть не по годам и быстрые, но коротенькие, совсем как у Дэнни де Вито. Оборотов много выдают, а скорость так себе.

Голова моя, правда, от таких экзерсисов загудела, как будто даже заговорила гороховским голосом – зря, мол, не пошел ты отлеживаться да отсыпаться. Но сомневаться было некогда, главное, что на ногах стою.

Я чиркнул ногой впереди себя, подбив беглеца подножкой. Тот прокатился колобком и зарюхался в заросли одеревеневшей крапивы. Ойкнул и и выполз оттуда на четвереньках. Я снова подхватил его за шкирку, как шкодливого котенка, и процедил ему на ухо (на нас уже начинал коситься окрестный народ, что ковырялся в советском автопроме):

— Еще раз так сделаешь и в КПЗ загремишь.

— Я ничего не сделал, я все скажу! — лепетал Венька, потирая вздувшиеся крапивные волдыри на щетинистой морде. — Я не виноват…

Я затолкал пленника в его же гараж. Он оказался открыт, только вместо авто там стоял непонятного бирюзового цвета “Юпитер 2” с кособокой люлькой спереди, похожей на гоночный болид.

— Ну, рассказывай, — я запер дверь изнутри и уселся на потертый диван с выпирающими из-под обшивки пружинами, а допрашиваемый мялся в углу, испуганно на меня поглядывая. — Почему ты сказал мне в прошлый раз, что к Печенкину приходил некто в с странном пиджаке незадолго до его смерти и предъявлял ему карточный долг?

— Так, это самое… Попросили меня.

Именно это я и ожидал услышать, и все-таки удивился, что Спицын ответил именно так. Кто-то старательно лепил из Гоши подозреваемого – главного и единственного.

— Кто? Говори, Спицын, если не хочешь как соучастник пойти.

— Не знаю, гражданин начальник! Тещей клянусь, не знаю! Хмырь один пришел после смерти Васьки Печенкина. Я, как водится, немного с похмелья был. Запёрся он в мой гараж и принес авоську с трехлитрушкой пива, мол, опохмелиться ему не с кем. Посидели мы с ним. А потом он вдруг давай меня стращать, что знает, кто я есть на самом деле, и что ему одна услуга от меня незначительная нужна.

— Какая же услуга?

— Если кто про Ваську узнавать будет, скажи, мол, про странного визитера к нему в пиджачке приметном. Я хмыря послать хотел, женой пригрозил, она у меня гром-баба, в обиду меня не даст. А он так холодно и спокойно обрисовал, как жизнь мою испоганит, как все вокруг от меня отвернутся после того, как узнают, кто я такой.

— И кто же ты такой?

— Сейчас я для всех Венька Спицын, человек безобиднейший, в смену хожу на литейный завод, да в гараже с мужиками моторы починяю. Но он знал, падла, скверную историю… Из моего прошлого.

— Говори уже, не тяни кота за чувствительные места! — я даже привстал с дивана.

— Вам скажу, гражданин начальник, вы же все равно все про меня знаете. Пробили, наверное, уже?

Он грустно оглядел свой гараж, будто прощаясь со всем, что видел здесь.

— Знаю, — я деловито кивнул и небрежно добавил. — Только хочу, чтобы ты сам все рассказал, Спицын.

— Я же в Новоульяновске новую жизнь начал. Отсидел свое по полной. Как освободился, переехать из родного города пришлось. В Челябинске мне бы житья не дали за такие огрехи. Но только она сама виновата. Случилось все у нас по обоюдному согласию. Полюбовно, так сказать. А то, что ей лет оказалось меньше, чем законом предусмотрено, так это у нее на сиськах не написано было, и дочкой шишки из исполкома она оказалась. Забрюхатела от меня деваха, но, чтоб позором не светить, семейка ее быстренько все обстряпала, что, мол, снасильничал я. А она жертва, стало быть. Вот и загребли меня по полной за преступление постыдное половой направленности. Некуда мне было деваться, некуда. Мне и так на зоне несладко пришлось, еще и знакомые все отвернулись. А тут я заново жить начал, женился. На отметки к участковому только ходил, но никто не знал про статью мою. И мужики, — Венька кивнул на дверь гаража. — Не знают. И слава богу. А тот паскуда заперся и давай стращать. Мол, просьбу мою не выполнишь, вся округа узнает, как ты малолетку изнасиловал. Что извращенец, мол. Испугался я и согласился. Он еще мне даже сотку как вознаграждение выдал. Ну я и подумал. А что такого? Скажу, что к Ваське дядя таинственный приходил. Что это меняет? Не преступление же я совершил, гражданин начальник? Не оговорил никого…Да и деваться-то ведь мне некуда.

— Не оговорил, но следствие чуть по ложному следу не повел.

— Да кто же знал-то? Говорю же, испугался. Вот теперь, что делать? Придет тот мужик опять или нет? Расскажет про меня?

— Ты ему больше не нужен.

— Думаете, он убил Ваську? — Спицын испуганно вытаращился на меня. — И меня теперь заодно на тот свет отправит?

Я едва справился с волной глухого раздражения и только махнул на него рукой.

— Ничего я не думаю, разберемся. А ты больше языком лишнего не болтай. Лучше расскажи, как выглядел этот шантажист.

— Известно как. Плащ да шляпа. Морда, будто кирпича просит, но глаза умные, не разрядом заводским обремененные, явно интеллигент, только злой какой-то для работника мозговой деятельности.

— Ясно, а приметы? Высокий, худой? Белый, лысый, толстый, рябой?

— Я ж его не разглядывал, с похмелья был жуткого, давеча у Анатолича внук родился, два дня обмывали, а потом еще и жена моя к матери погостить уехала. Дорвался я до свободы, как песик дворовый, что цепочку оборвал. А он с пенным ко мне. Хоть убей, начальник, не помню я эту рожу мерзкую совсем. Мужик да мужик. Ни толстый, ни худой, ни старый, ни молодой. Никак не назвался, про себя ничего не говорил.

— Опознать сможешь?

— Нет, конечно… Видел его раз подшофе, как же я его опознаю-то? Нет, нет, не смогу.

— Что он еще говорил? Сказал, откуда знает про твое прошлое?

— Откуда узнал, не знаю. Я подумал, что он из челябинских, но теперь понимаю, что времени-то много прошло. Нужен я кому разве в этом Челябинске? Значит, специально про меня узнавал, чем зацепить. Но не такая я птица важная, чтоб про меня узнавать… Что делать-то мне теперь, начальник?

— Да ничего. Живи как жил. А при удобном случае, за кружкой пива, расскажи мужикам про свою отсидку. Все как было. Уверен, что не осудят тебя.

— Думаете? Вот спасибо за совет. А то надоело себя контрой чувствовать. Вроде ничего такого не сделал, а будто Родину продал и крысой притаился.

— О нашем разговоре пока никому ни слова, даже милиции. Если надо будет, повторишь все это потом официально под протокол. Понял?

— Если надо – скажу, — закивал Венька. — Не хочу грех на душу брать. Васька хороший мужик был. Хоть и пьющий, а руки золотые.

— Да у нас в стране каждый третий с такой бедой.

Бух! Бух! Дверь гаража вздрогнула, будто под ударами молота Тора. Хотя откуда взяться здесь богу грома, но звук уж очень похож, аж стены затряслись, а стальная воротина, казалось, прогнулась, жалобно заскрежетав.

— Спицын! Открывай, зараза!

— Это Рая, — Веня вжался в стену, аж удочки головой с полки зацепил, бамбук посыпался на бетонный пол, гремя катушками. — Скажите, что вы из милиции и меня допрашиваете…

— Зачем?

— Надо так!

— Ладно, — я подошел к двери и отщелкнул массивный замок.

Дверь распахнулась, и в проеме, загородив весь дневной свет, выросла супружница Вени. Та самая Раиса с фигурой шпалоукладчицы и статью штангистки. За ее спиной переминались мужички-соседи. Видно, сердобольные сотоварищи, завидев, как я бессовестным образом извалял их собрата в крапиве и затащил в гараж на разборки, позвали подмогу в лице могучего существа в ситцевом халате и платке с галошами.

— Опять пьешь, скотина? — Раиса прошла будто сквозь меня, я еле успел отскочить в сторону.

— Да не пью я, — взмолился Венька. — Это товарищ из милиции пришел.

— Спокойно, гражданочка, я из органов, мы с вашим мужем беседовали по служебным надобностям.

— Знаю я ваши служебные надобности! Голова вон как у забулдыги замотана, — пробасила Раиса. — Из милиции он! Ничего придумать лучше не смогли? Самогон где?

Хрясь! Женщина сходу залепила оплеуху мужу, а тот запутавшись в удочках, блеснах и леске, с жалобным стоном повалился на пол.

— Прекратить домашнее насилие! — гаркнул я и выудил из кармана удостоверение.

Не думал, что оно понадобится второй раз на дню, обычно женщины на слово верят сотрудникам. Хотя, как верно заметила Рая, видок у меня немного потертый из-за злополучной повязки на голове.

Ткнув в раскрасневшуюся физиономию ксивой, я добавил:

— Никто здесь ничего не употребляет. Так что, гражданочка, Спицына не троньте, а то мне вас задержать придется.

Сказал я, а про себя подумал, как же я ее задерживать, если что, буду? Добровольно она явно не сдастся, а женщин бить я не обучен. Придется бобик с ППС-никами вызывать. Вот уж не хочется шум поднимать.

Но Раиса, завидев книжицу с красной оболжкой и фотокарточкой моей не забинтованной, вдруг все осознала и смягчилась:

— Что же вы, товарищ милиционер, сразу не сказали, я ж Веньку чуть не зашибла. Вышло б ни за что.

— Сначала бьешь, — плаксиво прогундел Спицын, потирая вспухшее до чебурашкиных размеров ухо, — а потом разбираешься!

— Ну прости, поросеночек, — сквасила губы бантиком супружница. — Ошибочка вышла…

— Прости в карман не положишь, — оживился Веня. — Завтра с мужиками в баню меня отпустишь. С воблой пойду и пивом!