Глава 8

Сидели в гостиной. Фёдор в широком кресле, устроив ладони на деревянные боковины, словно восседал на троне. Большак, как сказали бы в старину. Алексей примостился на табурете, таком же основательном, как и вся мебель в доме. Полина устроилась в точно таком же кресле, как и муж. Обхватив голову руками, она раскачивалась из стороны в сторону. Михаил упал на диван, усадив рядом Настю, крепко обхватив рукой – не шелохнёшься. Руки у Михаила, как у любого лишённого ног, были на редкость крепкими, не круглые сутки он на протезах, по дому управлялся в инвалидном кресле или «своим ходом». Машу отправили к детям, велев носа не высовывать, пока не позовут. Игнат же стоял в дверном проёме, сложив руки в замок.

Что за день-то сегодня? Люба уехала, невольно настроив половину села против него, племянника чуть не пристрелила сопля из двустволки.

– Что скажешь, Алексей? – Фёдор поднял смурной взгляд на сына, Полина всхлипнула.

– Ничего говорить не буду, – в очередной раз ответил Лёша, глянув исподлобья на отца и с какой-то отчётливо читающейся жалостью на мать.

– Я тебя предупреждал? – повторил Фёдор. – Предупреждал?! – гаркнул со всей немалой мощью.

– Феденька! – воскликнула Полина.

– Поля, ты посмотри, что натворил этот олух! Ославил девушку на весь белый свет, себя ославил, меня, тебя, сестёр. Чего смотришь? – Он посмотрел в упор на сына. – Вставай, пойдём Шуру сватать, пока её отец не пришиб.

– Не пойду, – глухо ответил Алексей.

– Лёша, разве можно так?! – взвилась Полина. – А если с Машей так же поступят? С Дарьей?

– Голову проломлю, – буркнул в ответ Лёша.

– Твоих сестёр трогать нельзя, а Шуру, значит, пожалуйста?! – Настя попыталась вскочить, получилось лишь неуклюже дёрнуть ногами. Михаил держал крепко, не вывернешься.

– Не буду я жениться на Шурке. – Лёша зыркнул на родителей, перевёл упрямый взгляд на каждого из дядьев по очереди, задержался на Насте, ей и продолжил говорить: – Я Шуру пальцем не тронул, ни в чём не виноват и жениться не стану.

– Люди зря не говорят… – упрекнула Настя.

– Люди постоянно что-то говорят. Когда ты замуж выходила, говорили, что у тебя «брюхо на нос лезет». Ты вроде не слониха, два года беременной ходить, чего же не родила, раз «люди зря не говорят»? – выдал непривычно длинную тираду Лёша.

– Глупости не мели, – перебил сына Фёдор. – Отцовское слово слушать будешь, или силком тащить?

– Я отцовское слово слушаю, только жениться на Шуре не стану.

– Лёша! – снова заплакала Полина, бросив взгляд на Настю.

Кто знает, что придёт в голову этой сумасшедшей девчонке, вдруг и правда пристрелит Лёшку, как белку, не успеет тот вытащить голову из кустов. Не она, так сама Шура, а не Шура – отец её, который, судя по всему, не в себе.

– Что Лёша? – поднялся Алексей. – Не женюсь я на Шуре. Я пальцем её не тронул, даже мыслей таких не было! Откуда я знаю, почему про меня с Шуркой говорят, может, видели её с кем-то, перепутали. – Он развёл руки, точь-в-точь, как отец. – Какого беса мне на какой-то Ермолиной жениться, если у меня девушка есть!

– Лёша! Алексей! Ну, Лёшка! – смешались в один гулкий выдох возмущённые, удивлённые, восторженные голоса домочадцев.

– Ты почему не говорил, что у тебя девочка есть? – всплеснула руками Полина, Игнат едва сдержался, не прокомментировал материнское невинное «девочка». – В гости пригласил бы, познакомил нас.

– Куда? – Лёша посмотрел на Полину, тут же отвёл взгляд. – Испугать, если только, – он не сумел сдержать усмешки, хоть и постарался спрятать.

– Если греха нет, то и бояться нечего, – зычно проговорил Фёдор, у Игната невольно выступили мурашки на руках, приподнимая волоски.

«Нечего бояться»… В Кандалах очередную публицистическую развесистую клюкву о староверах можно снимать: мужики в косоворотках, с бородами-лопатами, женщины в юбках в пол, с покрытыми головами, послушные, богобоязненные дети, не смеющие нарушить отцовский наказ. Для красочности стоит достать дедовский карабин, припрятав современную сайгу*, выкатить прогнивший тракторёнок, хмуро смотреть в камеру, рассказывая небылицы, которые хотят услышать зрители.

Современной девушке, далёкой от религии, испугаться недолго, если уж у Игната волосы нет-нет, а встают дыбом от вида Фёдора, его голоса, рассуждений, крутого нрава. Прав Лёшка, на все сто процентов прав – нечего здесь обычной девчонке делать. А была бы не обычная, «своя», не скрывал бы племянник подругу сердца.

– А если есть? – повернулся в сторону отца Лёша, встречаясь с хмурым взглядом.

– С грехами потом разберётесь. – Игнат сделал шаг вперёд, посмотрел на Фёдора, мысленно осаживая, только прилюдного конфликта между отцом и сыном не хватало. Настя – посторонний человек в доме. – Что ты Алексея убьёшь, мы все поняли, – не дожидаясь реакции брата, повернулся он к Насте. – Как отец поступит с Александрой? Что сделает?

– Ничего хорошего, – со злостью огрызнулась Настя. – Блуд – грех великий.

Игнату показалось, что у него лопнет голова от бесконечного упоминания греха. Всё вокруг грех. Один неровный взгляд, незначительный проступок, шальная мысль на грани яви и сна – не спасёшься. Хотелось заорать на весь мир, только не поминать бесов, как сделал племянник, а крыть отборным матом на всю округу, чтобы медведи передохли.

Грех… Грех. Грех! Сколько можно-то?

Когда же ёж этот, Александра Ермолина, Шура, нагрешить-то успела?! Целовалась с кем-то? За грудь дала подержаться? Или того хуже, невинности вне брака лишилась? Если бы Бог хотел создать людей безгрешными – они бы имели способность к самооплодотворению, как нематоды – половая принадлежность червей динамична, зависит от обстоятельств.

– Уехать она сможет?

У Игната мелькнула мысль, что стоит помочь девушке, минимум деньгами и связями: снять квартиру на первое время, устроить на работу, перевести денег, чтобы могла продержаться, пока на ноги не встанет. А она встанет – сомнений нет. Разваливающуюся на ходу Ниву водит, «белке в глаз попасть» может, такие девчата не пропадают ни в тайге, ни в городе.

Фёдор, естественно, может надавить отцовским авторитетом, Полина слезами, страхом, никуда Алексей не денется – отправится в ЗАГС, как телёнок на привязи. Кому нужны такие жертвы? Всё равно семьи не получится, переломают друг другу жизнь, переломят через хребет характеры.

– Нет, отец не позволит, – ответила Настя.

– Не ослушается? – зачем-то уточнил Игнат.

Настя покачала головой, глубоко вздохнув. Не ослушается, значит…

Как же ты так неосторожно, Шура?

– И как сказал Омар Хайям… – Игнат пропел про себя продолжение набившего оскомину хита. – Вставай, пойдём Шуру сватать, пока её отец не пришиб, – повторил он слово в слово то, что несколько минут назад сказал Фёдор. – Михаил, с нами пойдёшь? Похоже, женюсь я всё-таки.

– Дело хорошее, – степенно ответил Михаил.

– Дядя Игнат… – пролепетал Алексей.

– Игнат, Игнат. Передумал если – говори сейчас. Назову своей, в её сторону глянуть не посмеешь. Понял меня?

– Понял. Но как же так?..

– Каком кверху! – не выдержал Игнат. – Передумал? Сам женишься?

– Нет!

– Вот и хорошо. Пойдёмте, а то пока размусоливаем, правда изувечат девчонку.

Отправились на другой конец села «сватать» под любопытные взгляды односельчан. Шли втроём с братьями, позади понуро плелась Настя. Что творилось в голове у безумной девицы, Игнат предположить не мог. Фёдор припрятал оружие, с которым та заявилась в его дом, и на том спасибо.

Весть о событиях в семействе Калугиных разлетелась по Кандалам быстрее скорости света. Никто ничего не знал, кроме того, что Игнат отправил дочку Барханова восвояси, а Настька Еромолина пошла Лёшку убивать из ружья свёкра. Версий и любопытствующих взглядов было столько, сколько не каждая рок-группа соберёт. Высыпал народ на улицу, как на ярмарку, перешёптывался, показывал пальцами, не стесняясь.

Дом Ермолиных оказался небольшим, как у многих обшит сайдингом, старая крыша из шифера, тех же годов забор из штакетника. Перед домом красовался усаженный цветами палисадник, к крыльцу вела намытая дорожка из досок.

Сени освещала единственная тусклая лампочка, вдоль стены стояла крепкая лавка, покрытая клетчатой клеёнкой, на ней – пара вёдер с водой под крышками, ковш дном кверху, литровая кружка, прикрытая картонкой.

– Хозяева? – позвал Фёдор, когда переступил порог, потянув дверь за вторую ручку, для пришлых.

Для крепкого верой хозяина дома, а это бросалось в глаза любому, знающему традиции старообрядчества, Фёдор – пользующийся интернетом, другими благами цивилизации, – чужак. Проявить уважение к хозяину – половина успеха.

– Зачем пожаловали? – в дверном проёме появился Александр Ермолин собственной персоной, одёргивая фланелевую, видавшую виды рубаху.

– У вас товар, а у нас купец, – зачем-то ляпнул Игнат, мысленно отвесив себе подзатыльник.

– Проходи, коль не шутишь, – ответил Ермолин, глядя на Фёдора, присутствие Михаила, тем более Игната проигнорировал. – Чего мнёшься, заходи, – кинул Насте, которая пряталась за мужскими спинами.

Фёдор коротко кивнул, скрылся за дверью, Настя поплелась следом. Игнат с Михаилом остались на пороге – и без того пустили дальше, чем можно ожидать. Через десять минут, которые, казалось, не закончатся никогда, выглянул хозяин дома, пригласил жестом оставшихся в сенях гостей.

– Ну, рассказывай, кто таков? – смуро посмотрев на Игната, проговорил Ермолин, показав пальцем на стул за столом, покрытым точно такой же клеёнкой, как и лавка в сенях.

Пришлось сесть, не скрывая, назвать должность, звание, примерно род занятий. Имя, фамилию, место жительство, возраст, всё, что может быть важно в таком случае, к которому, по большому счёту, Игнат готов не был. Для чего ему это «сватовство», зачем брак с Шурой – по сути, девчонкой несмышлёной?

Жениться он собирался, но на женщине с мозгами, опытом, на той, с кем можно договариваться о совместном существовании, точно не на соплюшке, которая от злых языков уберечься не смогла. Неужели в царстве тайги не найти кустов укромней, чтобы интим прошёл шито-крыто? Здесь каждая вторая пара прошла «крещение» комарами в голую задницу под раскидистым деревом, а первая в трусах друг у друга побывала, несмотря на сплетни и запреты.

– Женишься, значит? – почесал переносицу Ермолин, смотря в упор на Игната. – Зачем тебе Шурка моя, вроде говорили, на дочке Барханова женишься?

– Уже нет, – спокойно ответил Игнат и честно ответил: – Уехала Люба, отказала.

– Дело молодое, – рассудительно качнул головой Ермолин. – Значит, было за что отказать.

– Давай-ка мы спросим Шуру, может, и она откажет? – оглянулся вокруг Игнат.

Было странным, что она не появилась на шум, нигде не мелькнула. Жива ли, не покалечена? Чего ожидать от типа напротив? Настя тоже притихла, сидела на старом стуле, сжав ставшие тощими плечи, потирала их ладонями, словно ей было нестерпимо холодно в отчем доме. Всё выхватил взгляд Игната, ничто не ушло от внимания: чистые, наутюженные занавески, которым лет двадцать прошлой весной исполнилось; отсутствие пыли на всех поверхностях, чистые, свежеокрашенные подоконники с цветами, в основном алоэ, каланхоэ, герань; иконы в красном углу с двоеперстием.

– Зачем тебе её согласие? – отозвался Ермолин, которого хотелось попросту придушить, а не вести чинные разговоры.

– Мне Шурино согласие ни к чему, а вот мать своих будущих детей спросить стоит, – прищурившись, ответил Игнат. – На всю жизнь беру жену, уважить лишним не будет.

– И то верно, – вдруг кивнул Ермолин. – Настька! – крикнул он, от чего средняя дочь подпрыгнула на месте. – Ключ знаешь где, – это уже буркнул в спину подскочившей Насте, которая рванула в центр комнату, упала на колени и начала откатывать потёртый палас.

Через несколько секунд показался амбарный замок, пристроенный прямо на дощатом полу, запиравший вход в подпол. У Игната похолодело в груди. Тварь! Запереть девчонку в подполе, сыром подвале, среди Сибири, где и летом редко бывает жара – обречь на простуду как минимум.

Уже через минуту Шура появилась посредине комнаты. Она рефлекторно отступала от зияющей дыры в полу, обхватывая себя тощими, бледными ладонями, в то время как Настя накидывала на неё старое покрывало с кровати, таким отработанным движением, что у окружающих кровь в жилах стыла.

Исус Христос**, если ты существуешь, помоги, не дай совершить тяжкий грех – убить грёбаного фанатика, абьюзера, не ценящего ни свою жизнь, ни жены, ни дочерей. Игнату приходилось убивать, такова правда его профессии. Но гибель врага, такого же военного, как он сам, и смерть гражданского, пусть трижды идиота – это разные смерти.

– Всё слышала? – Ермолин тяжело посмотрел на Шуру, та мелко закивала, бросив перепуганный, короткий взгляд на Игната.

– Пойдёшь за него, – якобы спросил отец у дочери, звучало даже не утверждением, а приказом.

– Кого Бог пошлёт, за того и пойду, – пролепетала Шура, ещё раз быстро глянув на Игната, в уголках глаз прятался страх, настолько явно читающийся, что Игнату снова захотелось орать матом.

Словно в средневековье провалился, смотрел глазами современного человека на творящийся беспредел и не понимал происходящее. Не мог принять ни умом, ни сердцем.

– Значит, согласна, Шура? – повернулся он в сторону девушки всем корпусом, поймал перепуганный взгляд, вынудил смотреть в глаза не отрываясь, и удерживал её взгляд, не позволяя отвернуться.

Мысленно просил одного: скажи «нет», откажись, пошли этот цирк с клоуном-отцом в такие причудливые дали, какие его жалкая душонка не видела. Откажись. Откажись! Я отвезу тебя в любой город, сниму квартиру, дам шанс на новую, счастливую жизнь, которую ты заслуживаешь. Прояви характер. Откажись. Откажись же!

– Да, – тяжело сглотнув, ответила Александра.

– Ладно, – Игнат постарался скрыть разочарование.

Что ожидать от девочки, которую едва вытащили из подпола, перепуганную, продрогшую. Поставили перед тремя взрослыми мужиками и отцом-самодуром, потребовали согласие на вступление в брак. Если выбирать между крысами в подвале и Игнатом Калугиным, Игнат, конечно, выигрывает… С разгромным счётом!

– Завтра с утра будь дома, пойдём заявление писать, – выдавил он улыбку.

Шура лишь кивнула в ответ, снова наградив коротким настороженным взглядом. Не жилось тебе спокойно в чине полковника, Калугин? Жениться решил. На ком, спрашивается? Благодетель хренов! И что с этим перепуганным ежом делать?

– А кольца? – вдруг услышал от Шуры. – Кольца ведь… надо.

– Обязательно кольца купим, – искренне улыбнулся Игнат.

Ёж отчаянно трусил, но свою линию пытался гнуть. Будьте любезны, Игнат Степанович, соответствовать добровольно взваленной на себя роли, не ровен час, прострелят то, что ниже пояса находится.

На прощанье, тоном, не терпящим возражения, попросил выйти на улицу хозяина дома.

– Ты звание моё хорошо запомнил? Где служу, слышал?

– Чего сказать-то хочешь?

– Узнаю, что Шуру обижаешь, твой труп никто искать не станет, понятно?

– Понятно, – усмехнулся Ермолин.

_________________________________

*   Сайга – самозарядный гладкоствольный карабин с укороченным стволом.

**  Исус – с одной буквой «И», как писалось до Никоновских реформ, и принято у староверов по сей день.