Глава 10

Кай

Я помнил всё.

Не как сон — как клеймо. Каждую секунду той жизни. Как она смеялась, запрокинув голову, открыто, звонко. Как её пальцы лежали в моей ладони — маленькие, хрупкие, тёплые. Как она пахла дождём и свежестью, даже в пылу битвы.

И как она умирала.

На моих руках. Я держал её, а кровь текла сквозь пальцы, и я не мог её остановить. Я орал, звал на помощь. А она смотрела на меня и улыбалась — дура, как она могла оставить меня с улыбкой на устах…

— Ты справишься, — прошептала она. — Я в тебя верю.

А потом её глаза закрылись.

Я выжег из себя всё после этого. Каждое чувство, каждую эмоцию, каждый намёк на любовь. Я стал тем, кого боятся. Я разрывал глотки тем, кто смотрел на меня с жалостью. Я спал в казарме с воинами, потому что в пустой спальне меня душили воспоминания.

Я ненавидел истинность.

Эта тварь, что живёт под кожей и шепчет: «она твоя, защищай её». Она убила мою мать. Отец встретил свою истинную — и вышвырнул нас на мороз, как щенков. Мать пролежала в сугробе три часа, пока я, семилетний, тащил её к дому. Она умерла у меня на руках. С открытыми глазами. С одним вопросом: «За что?».

Я поклялся тогда. Никогда. Никогда не позволю истинности управлять мной. Лучше сдохнуть в гон, лучше разорвать себя на части, чем снова смотреть, как та, кого я люблю, умирает из-за меня.

А потом ее привели мои патрульные.

Та самая. Моя Мила. Снова невинная. Снова слабая. В глазах только страх.

— Ты убил меня, — кричала она.

И я молчал. Потому что она была права. Не успел. Не защитил. Дал ей умереть.

Я хотел убить её. В первый же день. Схватить за горло и сжать, пока хрустнут позвонки. Потому что легче было бы жить с её смертью на совести, чем снова видеть её живой — и ждать пока кто-то заберет ее, или я подведу ее сам.

Но она как всегда была лучше и сильнее меня.

Она мыла полы. Стирала бельё. Носила еду в подвал. Заботилась о моих же людях лучше меня самого.

— Зачем? — рычал я. — Зачем ты это делаешь?

— Потому что так надо, — ответила она.

И я чуть не задушил её. Потому что в её голосе не было фальши. Она действительно верила. И эта вера сжигала меня сильнее любого огня.

А потом был ритуал.

Я был на грани. Лихорадка пожирала меня изнутри. Но связь — проклятая, ненавистная связь истинных — не давала мне провалиться в темноту.

Я видел всё.

Каждый круг. Каждый раз, когда она умирала за меня.

Первый. Поле боя. Меч в её спину. Она падает, заслоняя меня. Я кричу — но голоса нет. Только беззвучный вой, разрывающий грудь. Мои когти впиваются в ладони — я чувствую боль, но не могу пошевелиться.

Второй. Окопы. Грязь. Дождь. Она накрывает меня собой, когда рядом рвётся граната. Осколки входят в её тело — я слышу, как хрустят её рёбра. Моё сердце пропускает удар.

Третий. Стрелы. Она толкает меня в сторону, а сама падает на колени. Три стрелы — в грудь, в живот, в плечо. Я подхватываю её, и мои руки дрожат. Впервые за много лет я плачу. По-настоящему. Скулы сводит, горло дерет.

— Прости, — шепчу я. — Прости меня.

Она не слышит.

Четвёртый. Пятый. Шестой.

Она тает. С каждым кругом — всё бледнее, всё прозрачнее. Но продолжает вставать. Продолжает закрывать меня.

Я ненавижу её за это.

Ненавижу себя.

Ненавижу бога, который придумал эту пытку.

Седьмой.

Пустыня. Песок раскалён, небо плавится. Она стоит в нескольких шагах от меня — босая, в рваной сорочке. Надо мной нависает тень — смерть. Я не могу пошевелиться.

А она не двигается.

Смотрит на меня. И в её глазах — такая боль, что моё сердце останавливается.

— ПОЧЕМУ? — кричит она небу. — ПОЧЕМУ Я ДОЛЖНА СПАСАТЬ ЕГО? ОН УБИЛ МЕНЯ! ОН ПРЕДАЛ!

Каждое слово — как нож в мою грудь. Потому что она права. Я не спас её тогда. Я не успел. А теперь она снова умирает за меня, и это убивает меня самого.

Она падает на колени. Плачет. Я вижу, как слёзы текут по её щекам, смешиваются с песочной пылью.

— Я не люблю его, — шепчет она. — Я не должна…

А потом небо темнеет. Дождь — нет, что-то иное. Кислота. Капли прожигают песок, оставляя воронки. Она смотрит на меня. Долго. И я вижу, как внутри неё что-то ломается.

— В последний раз, — говорит она тихо. — Это в последний раз.

И накрывает меня собой.

Распластывается на моей груди, закрывает от смерти. Капли впиваются в её спину — одна, вторая, десятая. Она вздрагивает, но не убирает рук.

— Слышишь? — шепчет мне в ухо. — Последний.

И тогда внутри меня что-то рвётся.

Та стена, которую я строил десятилетиями — из ненависти, из жестокости, из клятв, из трупов — рушится. Не падает — взрывается. Осколками впивается в моё нутро, и я чувствую боль. Настоящую. Ту, что прятал годами.

Она умирает за меня.

Снова.

А я лежу и смотрю.

Никогда.

Никогда больше.

Клянусь.

Клянусь своей кровью, своей меткой, своей шкурой.

Если она выживет — я стану её тенью. Её щитом. Её псом.

Я не позволю ей больше жертвовать собой.

Никогда.

Я очнулся рывком.

Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. В ушах шумело. Я сел — и мир качнулся, но я устоял.

— Альфа! — Олф отшатнулся. — Ты очнулся, слава…

— Где она? — мой голос был чужим — хриплым, низким, с рыком на последней ноте.

— Кто?

Я схватил старика за горло. Не сильно — просто прижал к стене.

— Моя истинная. Где она?

Олф побелел, закашлялся.

— Ушла… сразу после ритуала…

— Давно?

— Часа три… может, четыре…

Я отпустил его. Он сполз по стене, хватая ртом воздух.

На мне были бинты. Я сорвал их — кожа под ними затянулась, розовая, чистая. Раны исчезли. Её жертва воскресила меня.

— Если с ней что-то случится, — сказал я, глядя на Олфа, — я сдеру с тебя шкуру и скормлю псам.

Старик не ответил. Не мог.

Я вдохнул. Глубоко. И отпустил зверя.

Кости хрустнули — больно, сладко, привычно. Позвоночник выгнулся, когти прорезали пальцы, шерсть покрыла плечи. Я упал на четыре лапы и рванул к двери.

Коридор промелькнул. Лестница — в три прыжка. Дверь — с петель. Холодный воздух ударил в морду.

Я втянул носом.

Двор пах железом, страхом и остатками отчаянья. Но сквозь всё это — тонкая нить. Дождь. Свежесть. Она.

Я рванул, ведомый её запахом.

Лес. Ветки хлещут по морде, а я не чувствую. Корни — перепрыгиваю. Сердце колотится в такт лапам.

Где ты?

Где ты, глупая?

Почему ушла?

Я же поклялся.

Я буду тебя защищать.

Только вернись.

Запах стал сильнее. Я вылетел на поляну — и замер.