Глава 9

Мила

Сознание возвращалось медленно, как вода, просачивающаяся сквозь трещину в плотине. Сначала — звук. Капли где-то далеко. Потом — запах. Воск, кровь, травы. И только потом — боль. Не физическая — другая. Та, что живёт под рёбрами и дышит в такт сердцу.

Я открыла глаза.

Потолок. Тяжёлые дубовые балки. Я уже знала каждую трещину в штукатурке — разглядывала их по ночам, сворачиваясь на краю кровати. Сейчас они казались чужими. Будто я смотрела на них сквозь толщу воды.

Я повернула голову.

Кай лежал рядом. Не серый — живой. Кожа порозовела, губы налились цветом, грудь поднималась ровно, глубоко. Он дышал так, как дышит человек, которого только что вытащили с того света.

Олф склонился над ним. Старые дрожащие пальцы щупали пульс, проверяли зрачки, гладили лоб. Лекарь что-то шептал — то ли молитву, то ли заклинание.

— Вытащила, — услышала я его голос. — Вытащила, душа моя…

Он говорил не мне. Меня в этой комнате словно не существовало.

Я медленно села. Каждое движение давалось через силу — не потому, что болело, а потому, что тело казалось чужим, наспех приколотой к моей душе. Сорочка — тонкая, та самая, в которой меня готовили к ритуалу — промокла насквозь от пота и прилипла к телу, просвечивая. Символы, нанесённые хной, смазались, превратившись в рыжие разводы на коже.

Свечи догорели. Все до одной. Они оставили после себя восковые круги на полу — ровные, замкнутые, похожие на кольца на воде, в которую бросили камень. Женщины ушли. Только старый лекарь и тишина.

Я опустила ноги на пол. Доски были ледяными — холод пробился сквозь ступни, поднялся по голеням, но я не вздрогнула. Внутри меня уже поселился другой холод. Тот, что не согреешь ни огнём, ни чьими-то руками.

Пустота.

Она не была ни болью, ни онемением. Она была отсутствием всего. Будто из меня вынули сердце, а взамен ничего не положили. Я дышала, смотрела, двигалась — но это делал не я. Это делала оболочка, а настоящая Мила застряла где-то между мирами и не могла найти дорогу назад.

— Ты бы отдохнула… — начал Олф, поднимая голову, но я уже встала.

Не обернулась. Не ответила. Пошла к двери.

Босиком по ледяному полу. Сорочка развевалась за мной — полупрозрачная, почти невесомая. В коридоре стражник проводил меня взглядом. Его глаза скользнули по моему телу, по символам, по тонкой ткани, но он не сказал ни слова. Не остановил.

Почему-то меня это не удивило. И не задело.

Я спустилась на первый этаж. Запах утра — сырость, холодная зола в печах, вчерашний хлеб. Зоя мыла посуду на кухне, увидела меня — и замерла с тряпкой в руке. Её губы шевельнулись, но звука не вышло.

Я прошла мимо.

Дверь подвала была заперта. Тяжёлая, обитая железом, с засовом толщиной в руку. Ключи висели на ржавом гвозде рядом — никто не прятал их, никто не охранял. В эти дни до женщин в подвале никому не было дела.

Я сняла связку. Отперла замок. Лязг показался оглушительным в утренней тишине, но никто не отреагировал

Ступени вниз — каменные, скользкие от сырости. Я спускалась медленно, держась за стену. В подвале пахло затхлостью, немытыми телами и тем особым запахом отчаяния, который не выветривается ничем.

Женщины спали. Вера — на своём тюфяке, свернувшись клубком, как ребёнок. Алиса — уткнувшись лицом в подушку. Тома — раскинув руки, будто падая.

Ведро с водой стояло у входа — почти пустое, с мутной жижей на дне. Полотенца грязной кучей валялись в углу. Пустая миска из-под еды — ни крошки.

Они не приходили. Никто не приходил к ним все эти дни. Никто не вспомнил.

Я развернулась и вышла.

На кухне набрала чистых полотенец — стопкой, ровно. Питьевой воды в кувшин. И теплой воды для умывания в ведро. Хлеб, сыр, вчерашнюю кашу — всё, что нашла. Сложила в корзину. Зоя молча смотрела с порога, но не проронила ни слова.

Я отнесла всё в подвал. Поставила у стены. Поправила одеяло на Вере — она даже не проснулась.

Я посмотрела на неё. На её осунувшееся лицо, на седину в волосах, которой не было неделю назад, на руки — красивые когда-то, а теперь грязные, с обломанными ногтями.

И снова ничего не почувствовала.

Ни жалости. Ни гнева. Ни сострадания.

Только пустоту.

Я закрыла подвал. Повесила ключи на место. И пошла дальше.

Лес встретил меня тишиной.

Земля под босыми ногами была холодной, мокрой от ночной росы. Сосновые иглы впивались в ступни, мелкие камешки царапали кожу, но я шла, не чувствуя боли. Ветки хлестали по лицу, рвали тонкую сорочку — я не уворачивалась.

Мне было всё равно.

Я шла долго. Пока деревья не сомкнулись за мной плотной стеной, пока дом не исчез из виду, пока не осталось только небо, сосны и я.

Ноги подкосились сами. Я рухнула под огромной старой сосной, прижалась спиной к шершавой коре. Корни торчали из земли, обнимали меня, а я позволила им.

Небо над головой светлело. Персиковая заря разливалась по горизонту, обещая тёплый день. Где-то там, за этим серым куполом, была моя обитель. Мой облачный балкон. Моя каменная чаша с дождевой водой. Мои встречи, которые я дарила людям.

Я закрыла глаза. И прошептала в пустоту.

— Заберите меня.

Тишина.

— Я не справляюсь, — голос дрогнул. Первый раз за эту ночь. — Я больше не могу.

Слёз не было — они застряли где-то глубоко, в той самой пустоте, и не могли вырваться наружу. Только сухой, колючий ком в горле.

— Я жертвую собой. Снова. И снова. А что получаю взамен? — я смотрела в небо, а оно молчало. — Он убил меня. Он предал меня. А я его спасаю. Почему? Зачем?

Тишина давила на уши. Где-то далеко залаяла собака, хрустнула ветка — и снова ничего.

— Я не хочу быть истинной, — прошептала я. — Я не хочу спасать этот мир. Я хочу домой. На мой балкон.

Я обхватила себя за плечи. Сорочка промокла насквозь, в точности облепила тело, и я вдруг поняла, что замерзла. Не просто продрогла — замерзла до костей, до стука зубов, до дрожи, которую не могла остановить.

— Пожалуйста, — я сжалась в комок, прижала колени к груди, стала маленькой-маленькой, чтобы меня не было видно. — Просто заберите меня. Я не справляюсь. Я слабая. Я не героиня. Я просто девушка… Я даже уже не хочу становиться ангелом.

Я закрыла глаза. И провалилась в темноту. Теплую, мягкую, без снов.

А потом пришла Она.

Я стояла посреди бесконечного белого поля. Ни травы, ни неба, ни горизонта — только белизна, от которой слезились глаза. Воздух был густым, как кисель, и пахло от него озоновой свежестью — грозой, которая никогда не разразится.

— Здравствуй, Мила.

Знакомый голос. Низкий, спокойный, с нотками стали, спрятанной под бархатом.

Глава Канцелярии возникла передо мной из ниоткуда. Её лица по-прежнему нельзя было разглядеть — только глаза. Тёмные. Глубокие. Сейчас в них не было холода. Только усталость и что-то похожее на материнскую боль.

— Ты устала, — сказала она. Не вопрос. Утверждение.

— Вы слышали, — прошептала я.

— Мы слышим всё, — она сделала шаг ко мне. — Но забрать тебя обратно мы не можем.

— Почему?

— Потому что ты почти у цели.

Я горько усмехнулась.

— Какой цели? Я спасла его. Я сделала, что вы просили. Вернула истинность — ну, хотя бы показала, что она может быть полезна. Что дальше?

— А ты не заметила? — она склонила голову набок. — Женщины в подвале. Зоя. Таня. Раненые, которых ты зашивала. Они уже смотрят на тебя иначе.

— И что с того?

— А то, что они снова начали верить. Ты вернула им надежду, Мила. Не всем сразу. Но искра зажжена.

Я молчала, вглядываясь в её непроницаемое лицо.

— Но это не главное, — продолжила она. — Ты прошла наше испытание чистого сердца.

Я замерла.

— Те видения о прошлом — его предательство, его холодный взгляд, когда ты умерла у него на руках, это все ложь.

— Ложь? — переспросила я, и голос сел.

— Мы хотели узнать, сильна ли твоя преданность. Спасёшь ли ты его снова, если будешь думать, что он тебя предал. Если будешь ненавидеть. Если внутри всё будет кричать «он не достоин», — она помолчала. — Ты спасла его. На седьмом круге, когда уже не было сил. Когда кричала, что ненавидишь. Ты всё равно накрыла его собой.

В её глазах блеснуло что-то тёплое.

— Любовь бывает разной, она меняет свои состояния, Мила. И нет ничего ценнее, чем преданность. Ты доказала, что заслуживаешь правду. Ты верна себе, ему и нам.

Она протянула руку. Между пальцев вспыхнул золотой огонёк — маленький, пульсирующий, похожий на сердцебиение.

— Смотри.

Огонёк ударил меня в грудь — и мир взорвался образами.

Я вижу себя. Другую. В длинном платье, с тяжёлой косой, перекинутой через плечо. Рядом — Кай. Молодой, без шрамов, с горящими глазами. Он смеётся — открыто, звонко, запрокинув голову. Держит меня за руку. Смотрит так, будто я — весь его мир.

— Я никогда тебя не брошу, — говорит он. — Слышишь? Никогда.

Поле боя. Мечи. Кровь. Я бегу к нему, заслоняю собой. Клинки входят в моё тело — раз, два, три. Боль знакомая, почти родная.

Но теперь я вижу, что было дальше, в подробностях.

Кай не толкает меня. Он бросается ко мне, хватает за плечи, пытается оттащить. В его глазах — ужас. Настоящий, дикий, животный ужас.

— Не смей умирать! — орёт он. — Мила! НЕТ!

Он убивает их всех. Голыми руками. Сломанным мечом. Зубами. Прорывается ко мне, падает на колени, прижимает к груди. Его руки дрожат. Его лицо мокрое от слёз.

— Ты не должна была… это я должен был защищать тебя…

Я умираю у него на руках.

А потом — он стоит надо мной, мёртвой. Лицо каменное. Глаза пустые — как у меня сейчас. Он сжимает обломленное лезвие так, что из ладоней течёт кровь, капает на моё лицо, смешивается с моей.

— Ты была права, — говорит он кому-то за кадром. — Я приношу только смерть.

Он уходит. И я знаю: он не предатель. Он всего лишь не успел. А потом возненавидел себя. Убедил себя, что истинность — это проклятие, потому что она забрала меня.

Он сражается с ней не из жестокости. Из страха. Боится снова полюбить. Боится снова потерять.

Видение схлопнулось. Я стояла на белом поле, и слёзы наконец-то потекли по моим щекам. Горячие, живые, выжигающие ту пустоту, что поселилась внутри.

— Он любил меня, — прошептала я. — И до сих пор любит. Просто сломлен.

— Как и ты, — сказала Глава. — И ваша задача — исцелить друг друга. Не потому, что Небеса так решили. А потому, что вы сами этого хотите.

— Я не знаю, хочу ли, — честно ответила я.

— У тебя еще есть время передумать, — она улыбнулась, и я почувствовала это, хотя не видела её губ. — А пока посмотри на свою грудь.

Я опустила глаза.

Метка сияла золотом. Не багровым, не тусклым — ярким, живым, пульсирующим в такт сердцу. Вокруг неё проступали новые линии — тонкие, светящиеся, похожие на корни, которые врастали в меня.

— Способность видеть правду, — донеслось издалека. — Пользуйся.

Глава таяла, растворялась в белом свете.

— Подождите! — крикнула я. — Женщины? Мир оборотней?

— Ты уже знаешь, что делать, — услышала я напоследок. — Просто верь в себя.

Я открыла глаза.

Надо мной шумела сосна. Небо было ясным, ярко голубым. Солнечные лучи пробивались сквозь ветки, падали на моё лицо, грели замёрзшую кожу.

Я лежала на корнях, мокрая, грязная, в рваной сорочке. Но внутри больше не было пустоты.

Там была боль. Острая, живая, настоящая. И надежда — робкая, тоненькая, как только что проклюнувшийся росток. И любовь — та самая, которая рычит и царапается. И злость. И страх. Всё перемешалось в тугой, живой комок.

Я медленно поднялась. Ноги дрожали, спина болела, пальцы онемели от холода. Но я стояла.

Я посмотрела в сторону дома — туда, где остался Кай. Где спали в подвале женщины. Где Зоя мыла посуду, а Олф радовался спасению Альфы.

— Я вернусь, — сказала я тихо. Не ему. Себе.

И пошла обратно.

Босиком, в рваной сорочке, по холодной земле, усыпанной сосновыми иглами. Но теперь каждый шаг давался легче. Потому что я знала: я спасала не врага. Я спасала того, кто когда-то любил меня.

И возможно, полюбит снова.