10. Кофе
— Проходите, пожалуйста, я сейчас…
Она достает из сумки телефон, что-то проверяет, хмурится.
Потом откладывает его, идет в небольшой кухонный закуток, включает чайник, возится с кофе.
— Вы не думайте, это хороший кофе, он специально для заваривания в чашке… Я понимаю, что, наверно, вам покажется странным…
— Не покажется.
Я мог бы тебе, малышка, рассказать, что далеко не всегда был таким респектабельным мужчиной, привыкшим к элитным сортам кофе.
В юности, когда бунтовал против отцовской, как мне казалось, тирании, ушел служить, попав сразу же в интересное такое место, которое нисколько не горячая точка, нет. Но двухсотые и трехсотые оттуда шли регулярно. Там я приучился пить все. Растворимый кофе был за роскошь и кайф.
И потом, когда работал в МЧС и жил в общаге… Тоже было интересно. И весело.
Странно, сто лет я не вспоминал этого, а за последние три дня уже пару раз точно было. Старею, что ли?
На рассказы о молодых годах потянуло?
Лада возится с чайником, действительно делает кофе!
Ну что ж… Попьем, я не против. В этот раз никакой ты инициативы от меня не дождешься. Я, конечно, далеко не дурак, хотя по последним событиям этого не скажешь, конечно… И прекрасно понимаю, зачем ты меня позвала. Хотя стоп! Тут поправка! Не понимаю! С такой, как ты, ничего не может быть логичным и очевидным!
А потому, не форсируем, Алексеев. Надеемся, но не ожидаем.
Просто пьем кофе.
Рассматриваю интерьер номера. А то в прошлый раз как-то не до того все было.
Все мило, стандартно. На столе стоят в вазе гипсофилы. Надо же… Не выкинула. Приятно.
— Вот, пожалуйста. Сахар, сливки…
— Черный просто.
Ставит передо мной чашку, садится напротив, морщится от боли.
— Врач мазь выписал?
— Да, — кивает, осторожно пригубливает кофе, облизывает губы.
Я зависаю.
Зря на кофе согласился, наверно… Это же мучение. Но и отказаться — не вариант.
— Охлаждающий гель дал с собой.
— Ну так надо намазать, там, насколько я помню, чем чаще в первые сутки, тем лучше.
— Да, конечно, потом намажу…
Я вспоминаю место удара — сзади, чуть ниже ягодицы, на бедре. Не особенно доступное место. Это еще изогнуться надо…
— Помочь, может?
Вопрос вырывается прежде, чем я обдумать его успеваю. Просто мы так сидим странно. После всего, что произошло между нами, после всех эмоций… Это реально странно. И ее поведение — тоже. Я только поддерживаю ее в этом безумии.
— Нет, — она краснеет даже, — ну что вы? Это неудобно…
— Согласен, неудобно самой. Давай помогу.
Она молчит. Смотрит на меня своими оленьими глазками. Со страхом, напряжением и… ожиданием? Ты хочешь, чтоб надавил? Тебя это заводит? Ну так я же только помажу. Прошел накал, извини, малышка.
Но все же додавливаю, не могу отказать, пойти против инстинктов:
— Иди, раздевайся.
И она идет. Реально идет в ванную, а я остаюсь сидеть чуть ли не с челюстью отвисшей. Ого…
А все интересней и интересней…
И отдельный кайф во всем этом — мое отношение к происходящему. Без накала, без бешеной звериной похоти.
Кристальнее, ярче все. Правильней.
Она выходит из ванной, полностью укутанная в огромный банный халат. Ни одной части голого тела, кроме шеи, идущей пятнами, красных щек и розовых ступней. В руках крем.
Вот это представление. Нужно вспомнить, что я правильно сделал. Хрен теперь вспомнишь, а понять вообще невозможно.
— Ты ляжешь? Или стоя?
— Я… лягу, наверно…
Ложится на кровать, отворачивается от меня.
Медленно задираю вверх халат, выше, выше… Скольжу пальцами по гладкой коже. Ничего лишнего себе не позволяю… Ведь так?
Синяк такой нехилый у нее, уже начинает из красного переходить в синий с лиловым. Наношу холодный гель. Вздрагивает всем телом, выдыхает.
Размазываю, втираю, аккуратно и нежно. Лежит. Дышит. Голову отвернула, не смотрит на меня.
Случайно касаюсь пальцами выше, дотрагиваюсь до ягодицы. Замираю. И она, кажется, тоже.
Ну что, Лада, сейчас ты должна меня выгнать. Завизжать, начать кричать, что я — маньяк и насильник.
Что ты вообще не это имела в виду…
И тогда я окончательно пойму свою правоту и то, что верно классифицировал тебя в сержантской градации от честных давалок до приличных женщин. Там много пунктов было, но бабы «с ебанцой» выделены в отдельный класс.
Но она молчит. Не поворачивается, правда, но и не выскакивает из номера с криками: «Насилуют!».
Еще раз провожу пальцами по упругой заднице. Ух, как горячо! Да это, мать твою, гораздо горячее, чем то, что я делал раньше с ней!
Я же тоже так вот добирался уже до сладкого, но это все по-другому было! В диком угаре, в треше!
А сейчас… Я словно дикую норовистую лошадь укрощаю. Одно неверное движение — и копытом в лоб.
Но, если покорится… Нет большего кайфа.
Двигаюсь дальше, прямо к промежности, прикрытой маленькими трусиками. Вздрагивает опять. Не двигается. Еще раз. Посильнее, понаглее. Пальцами вверх и вниз. Сдавленное аханье. Влажные пальцы.
Бляяяяяяя…
— Лада Леонидовна, ты же понимаешь, что я делаю, да?
Кивает.
Это смотрится смешно, учитывая, что так и не повернулась ко мне. Но ладно.
— И ты понимаешь, к чему все идет, да?
Опять кивает.
Встаю, наваливаюсь сверху, но мягко, не придавливаю, отжимаюсь на кулаках.
— Повернись.
Поворачивается. И я умираю в который раз за этот гребанный день. За эти гребанные три дня. Потому что ее шоколадные глаза полны слез. И губы дрожат. Мокрые. И смотрит она на меня так, что одновременно яйца поджимаются от похоти и сердце заходится от тревоги и непонимания.
Невозможный коктейль эмоций! Бешеный!
— Почему, Лада?
Согласен, вопрос странный и неоднозначный. Почему плачешь? Почему не сопротивляешься? Почему позвала? Почему разрешила? Почему не давала?
Да все сразу, бляха муха! Все! Сразу!
— Не спрашивайте меня, пожалуйста, — шепчет тихо, а потом… Тянется к губам. Сама. Прижимается со стоном, таким глубоким, грудным, словно все это время сдерживалась, умирала. И теперь освобождается от напряга, от чего-то невероятно болезненного.
Я бы в другой раз подумал, надо ли мне это дерьмо. Потому что не надо. Но это в другой раз. Не сейчас.
Сейчас меня кроет. Причем, не так, как обычно, не так, как до этого. Очень непривычно кроет. Мягко, но наглухо.
Словно чем-то тяжелым ударило по голове. Тяжелым, но не острым, не твердым. А таким, обволакивающим.
Отчего сразу ни одной мысли нет, только ощущения. Ее мокрых губ, соленых от слез, распухших, мягких. Ее тихих всхлипов, вдохов с присвистом, когда шею целую, когда ворот халата распахиваю. И замираю, глядя на роскошь в простом белье. Я еще в первый раз заценил, чуть в брюки не кончил, только от вида невероятно красивой груди, немного смугловатой с золотом кожи, наверняка, вкусной.
Вот сейчас и проверю.
Прикусываю торчащий сосок прямо через белье. И ответом мне служит судорожный выдох и крупная дрожь по всему телу. Такая, словно для нее это в первый раз. Словно никто никогда не трогал ее так, не целовал эту невероятную грудь, не всасывал эти крупные, красивые соски…
Это, конечно, не так, но сейчас я не собираюсь отвлекаться, прикидывая, кому еще она дарила свои сладкие эмоции. Нет уж.
Сейчас это все мое. Только мое.
И я кайфую, не задумываясь о причинах этого неожиданно щедрого подарка.
Распахиваю халат. Потому что мне нужно больше. Гладкий животик, словно у нерожавшей женщины.
Упругий и в то же время мягкий. Любой гребанной инста-модели фору даст. Малышка, ты могла бы зашибать миллионы только на своём теле.
Что ты забыла в провинции, малышка?
Целую, облизываю, прикусываю от остроты эмоций кожу возле пупка.
— Боже… — выдох опять, пальчики неуверенно мне по волосам. Давай, Лада, смелей… Сегодня можно. Я тебе разрешу. Ты же мне все разрешишь? Ведь так?
Надо бы, конечно, спросить. А то вдруг классификатор сержанта оправдает себя, и ты в самый ответственный момент взбрыкнешь… Хотя, если ты в самый ответственный момент взбрыкнешь… Это не классификатор сержанта. Это, значит, я — дурак, не умеющий отключить женщине мозг в такой ситуации. И тогда все заслужено будет.
Но про это не думаем. Верим в свои силы.
И движемся ниже.
К простому нижнему белью, обтянувшему самую роскошную задницу из всех, кто я видел когда-либо.
Здесь тоже сначала через ткань. Аккуратно, чтоб не спугнуть. Дрожит. Хорошо…
Трусы — долой!
От аромата ее возбуждения, сладкого, безумного, чуть было не теряю контроль, не начинаю совершать ошибки.
Слишком резко подхватываю за ягодицы, слишком жадно накидываюсь целовать. Упиваться сладостью, сходить с ума.
Она опять ахает, что-то шепчет непонятное:
— Петя, ангел…, ах, ах…
Почему ангел? Странно, но плевать.
Потому что через мгновение ее пальчики вплетаются жестче в мои волосы, ноготки проезжаются по затылку. Кааайф…
Она стыдливо рвется, хочет свести ноги, но я не даю. Куда, нафиг? Я еще не до конца насладился!
Я жаден, до ее вкуса, до ее эмоций, потому что ничего подобного раньше не ощущал, не испытывал, не видел.
И кончает она тоже неожиданно. И красиво. С тихим стоном и сжавшимися в моих волосах пальчиками.
Не даю ей опомниться, скольжу вверх по уже разведанной дорожке, животик, грудь, шея. Губы.
На полсекунды останавливаюсь, чтоб заглянуть в глаза. В них слезы и смятение. И отголоски оргазма.
Шикарное сочетание. То, что требуется для дальнейшего… как она так сказала? Взаимодействия, да.
— Петя… — шепчет она, но я торопливо затыкаю ее поцелуем. Кто его знает, что она хочет сказать?
Лучше перестраховаться в такой ситуации.
Поцелуй, как хорошая доза транков, дурманит голову в одну секунду. Причем, и ей, похоже, тоже, потому что она обнимает, прижимается, стонет… Ух, сладко…
Торопливо дергаю молнию, стаскиваю неловко одной рукой брюки, не отзываясь от губ, не давая опомниться.
И делаю рывок в нее. Влажную до безумия. И тесную до искр в глазах! Ощущения оглушают, отключают мозг полностью.
Лада слабо ахает, лицо кривится. Словно от боли. Вот честное слово, если б не знал про ее сына, решил бы, что девственница.
Ловлю ее ошалевший взгляд, на мгновение в нем мелькает странное выражение… Не могу его осознать. И не пытаюсь. Потому что сил терпеть нет уже. Измотала ты меня, Лада Леонидовна, за эти дни. Так что больше нежностей не жди. Это — мой максимум.
Выхожу и опять ударом в нее! Лада снова ахает. Выгибается. Шикарная реакция. Вкусная. Делаю так еще несколько раз, чтоб кайфануть в полной мере.
Лада не открывает больше глаз, гнется, грудь ее роскошная, которую я неизвестно когда умудрился освободить от белья, подпрыгивает в такт жестким ударам члена, и на это смотреть можно бесконечно. И на ее лицо, запрокинутое, с красными губами, и на бьющуюся жилку на шее, которую я периодически успеваю целовать-прикусывать, каждый раз добавляя мурашек и сладкой дрожи.
Лада пытается обнять меня, но я хочу другого. Перехватываю, соединяю наши ладони, припечатываю по обе стороны от головы. И она наконец смотрит на меня.
Выдыхает на каждом толчке, губы кривятся уже жалобно, глаза огромные и влажные.
Непредсказуемая. Во всем. Искренняя. Во всем. Это безумие какое-то, наваждение.
— Поцелуй меня, пожалуйста, — шепчет она, и я с удовольствием прижимаюсь к искусанным губам жестким поцелуем. И опять ниже, к беззащитно подставленному горлу.
Ускоряюсь, не в силах терпеть, и тут она начинает дышать поверхностней, ерзает подо мной.
— Да, да, да…
Ого, да ты вперед меня успеешь, малышка? Ускоряюсь, чтоб дать поймать кайф, а еще умудряюсь в ее взгляд шальной, неверящий окунуться, пока кончает.
И, клянусь, это самое красивое зрелище на свете. Настолько красивое, что я лечу за ней. В нее, без страховки. И не могу сдержаться.
Уже потом, без сил лежа и ласково поглаживая свою состоявшуюся любовницу по гладкому животику, я думаю, что она — все же то самое, по классификатору сержанта. Потому что с ней дуреешь и себя теряешь. Причем, от начала и до конца.
Лада молчит, дышит тяжело. Переживает, что ли? Так не из-за чего. Это — самое шикарное, что в моей жизни было. Кроме, пожалуй, одного эпизода, который уже покрылся дымкой неявности… Был — не был… Хрен разберет. Вообще, удивительно, что я про него опять вспомнил…
Телефон звонит неожиданно. Поворачиваюсь, подхватываю с тумбочки рядом с кроватью. На заставке у Лады черноволосый смеющийся мальчишка, сразу видно по улыбке, та еще заноза в заднице… Прям как я когда-то… Смотрю с любопытством, разглядываю черты лица.
— Твой сын?