24. Новая жизнь

— Он не такой, каким я был в детстве, — шепчет на ухо мне мой любимый мужчина, задумчиво перебирая пальцами пряди волос.

Я лежу на его плече, прижимаюсь, блаженно щурясь.

Мне настолько все нравится, настолько все правильно и цельно, что приходится даже сдерживать себя постоянно, чтоб не гладить, трогать, прикасаться без конца к его коже, очерчивать ладонью твердые мышцы живота, вдыхать одуряюще вкусный запах, обволакивающий меня, смешивающийся с горячностью и томной лаской нашей совместной ночи.

Первой настоящей ночи, проведенной вдвоем.

Мне так все нравится в нём: строгий хрипловатый голос, твердость рук, жадность губ, ненасытность и в то же время осторожность в движениях.

Его откровенность мне тоже нравится.

Неожиданная и невероятно располагающая к себе.

Мой похотливый босс словно сбросил маску прожженного лютого дельца, каким я увидела его совсем недавно, в Москве. И опять превратился в моего любимого. В моего пожарного. В моего ангела-хранителя.

Это изменение настолько невероятно, что до сих пор верится с трудом.

Мы лежим, тесно прижавшись друг к другу, на маленьком раскладном диване и боимся пошевелиться.

Диван скрипит при каждом движении. А еще очень-очень рано.

И мы не спали ни одного мгновения.

Вчера вечером, с трудом успокоив и уложив Богдана, никак не желавшего засыпать, и сто раз заставившего сказать Петра, что он никуда не денется, и что утром тоже будет здесь, мы остались вдвоем.

Наедине.

Я весь вечер собиралась с силами для разговора, неизбежного объяснения ситуации. Потому что… Потому что моя вина во всем этом была. И серьезная.

Все мои мнимые доводы в пользу решения не говорить Петру про сына, теперь казались чуть ли не преступлением. Кощунством.

Глядя этим вечером на невероятно счастливое лицо своего сына, я не могла понять, о чем думала вообще? Что могла лишить его этого всего.

Кошмар. Непростительно. Преступно.

Петр казался настолько поглощенным общением с сыном, настолько счастливым, настолько неподдельным был его интерес, его удовольствие, что я чувствовала себя злодейкой даже не вдвойне, а в десятикратном объеме.

Дополнительно пришлось успокаивать Ириску, всерьез решившую, что она — теперь помеха, и засобиравшуюся в гостиницу.

Короче говоря, безумный вечер завершился, мы остались вдвоем.

И, пока я собиралась с силами и выстраивала в голове нужные доводы, тут же отметая их, потому что ну никакой критики, никакой критики не выдерживали…

Мой пожарный просто подошел и обнял.

Укрыл своими крепкими руками от всего мира, уткнулся в волосы, выдохнул:

— Прости меня, дурака, малышка…

Горло перехватило. За что? За что прощения просит? Это же я…

— За что?

— За то, что… Исчез. Потерял тебя. Позволил Богдану так расти…

— Ну что ты…

— И за то, что потом… В офисе… Я только сейчас понимаю, почему… А тогда, веришь, словно свихнулся. Никогда со мной не было такого. Никого так не хотел. Увидел тебя… И все. Ни слова не дал сказать нормально, принуждал, заставлял, хватал… Идиот… Крышу снесло просто и все…

Я только обнимала, прижимаясь сильнее. Слезы опять на глазах выступили.

Господи, я так виновата перед ним! Так виновата! А прощения он просит…

Подняла голову и уткнулась в губы. Неловко и как-то глупо. Но мне хотелось.

Невероятно хотелось прямо сейчас его поцеловать. Моего вернувшегося пожарного. Моего спасителя.

Петр замер, а затем жадно ответил на мой смешной поцелуй. Сразу жестко, сразу настойчиво.

И я потерялась. Отвечала, позволяла себя целовать так, как никогда прежде. Голова полетела, дышать стало невозможно. Без него.

Если б Петру пришло в голову хоть на секунду оторваться от меня, клянусь, тут же умерла бы от недостатка кислорода!

И, похоже, что он чувствовал то же самое!

Потому что сдавленно застонал мне в губы, руки его стали еще жестче, уже сдирая с меня домашнюю футболку, жадно трогая грудь, тут же занывшую в диком желании еще, еще, еще! Больше прикосновений, больше, больше, больше!!!

Я выгнулась в его руках и тихо охнула, почувствовав горячие губы, скользящие по груди.

— Тихо, тихо, тихо, малышка, — тут же зашептал Петр, поспешно закрывая мне рот ладонью и мягко укладывая на пол. Прямо на ковер. — Диван скрипучий, не пойдет, разбудим Богданчика и Ириску. Завтра все решим уже, не могу терпеть, хочу тебя, хочу… Но тихо надо, поняла? Ти-хо…

Я только кивала в ответ на его лихорадочные команды, покорно позволяя себя раздевать, вытаскивать из домашних спортивных штанов, пытаясь и его раздеть, но руки дрожали. Пальцы не слушались, промахивались мимо пуговок…

Да и не нужна была моему пожарному помощь в раздевании. Он все сделал сам, настолько быстро, что сразу становилось понятно, норматив не забыт.

Сел, опираясь спиной на диван, дернул меня на себя, усаживая и сразу проникая всей длиной. Без прелюдий и предупреждений.

— Аххххх…

Меня так выгнуло от шока первого проникновения, что Петр еле успел рот закрыть опять ладонью.

— Ти-хо… — захрипел возбужденно, и тут же, словно в противовес своим словам, несдержанно и жестко толкнулся в меня.

И опять вынужден был поймать мой стон. Потому что это было до невозможности остро и горячо!

И терпеть, ждать, молчать… Не могла! Вот просто не могла! Не способна была на это!

— Черт… Какая у меня шумная малышка, — тихо засмеялся Петр, прижимая меня к себе и легко переворачивая нас обоих, так, чтоб я оказалась полностью под ним, на ковре.

Большой и сильный, мой пожарный укрыл меня своим телом, запечатал ладонью рот, не позволяя прорваться ни одному звуку, и начал медленно, но невероятно глубоко двигаться, бесконечно целуя, шепча, какая я красивая, как он меня хочет, и что нам обязательно нужно будет в спальню дополнительную шумоизоляцию. А еще лучше, дом, где будет отдельное наше крыло.

Потому что он хочет слышать, как я кричу.

Его шепот, его медленные сильные движения, его жадные быстрые поцелуи, его рука на моих губах… Это настолько выносило за грань, настолько сводило с ума, что я не выдержала долго. Не смогла просто.

Трясло меня сильно, глаза закатывались, живот сладко и мучительно сводило.

А мой пожарный не гасил огонь в этот раз. А лишь распалял сильнее и сильнее. А затем, стоило мне чуть-чуть отдышаться, еще раз. И еще. До полного изнеможения. Сладко и долго. Мучая и сводя с ума.

И вот теперь, за окном только начало светать, впереди был трудный день…

А у меня не было больше сил. Только на легкие ласки, потому что, несмотря на нашу долгую сладкую ночь, пальцы оторвать от него было физически невозможно. Больно.

Петр лежал, дыша размеренно и спокойно, и рассказывал мне, как сходил с ума в Москве, не понимая, что со мной не так, что с ним не так. Как увидел уже здесь фото сына.

И точно решил, что сумасшедший. Ведь совершенно меня не помнил. И не понимал. Каким образом мой сын так похож на него.

И как вспоминал, все эти десять лет вспоминал малышку, с огромными глазами, спасшую его от погружения в бездну. И думал, была и она вообще, эта малышка?

И как искал, правда искал.

Но в больнице удачно сделали вид, что меня не было.

И дальше никто не стал копать.

И вот теперь про сына…

— Другой? — переспрашиваю я, теряясь в утренней неге. Это моё самое лучшее утро в жизни. Самое лучшее.

— Да… Я был разбойником, а Данчик — очень рассудительный для своих лет, очень развитой. Я посмотрел программы, которые он делает для компьютера… Надо Игорехе показать. Думаю, ему нужно нажимать на математику. Он кем хочет стать?

— Догадайся, — усмехаюсь я, утыкаясь носом в его кожу, вдыхаю запах своего мужчины.

— Юристом?

— Нет, он хочет быть, как его отец. Пожарным.

— Малышка, черт… — Петр выдыхает, прижимает меня к себе, словно спрятать пытается, уберечь. Снова. — Я так виноват… Ты простишь меня? За всё, что произошло. Простишь?

— Нечего прощать, — улыбаюсь я, осоловелая от счастья, пьяная от любви.

— Как же ты… одна.

— Да нормально я одна. Люди хорошие кругом оказались. Одна Ириска со своим позитивом меня так поддерживала, что до сих пор на плаву держусь и не думаю тонуть. В гости ходила, на праздники, даже на концерты и в кино, когда Богдан подрос. И потом, когда я работала, не могла Богданчика из сада забирать, со школы, она помогала… Выкрутилась, в общем. Никто не виноват в произошедшем, просто так получилось, — он меня гладит по волосам и я чувствую, что засыпаю. Ещё только пять утра, могу ещё часок-полтора урвать. — Жизнь ключом била, некогда было плакать.

Это я уже сквозь сон бормочу, Петр усыпляет своими ласками.

А просыпаюсь уже в восьмом часу. Отдохнула так, как не отдыхала, наверно, с последнего отпуска. Выспалась целиком и полностью.

В квартире тихо, только слышно, как на кухне звякает посуда.

Смотрю в телефон. Там два сообщения от Пети и одно от Богдана.

Мои мужчины предупреждают меня, что всё в порядке. Один на работе, другой в лагере.

— Эль, у меня блинчики с вареньем, — заглядывает в гостиную Иришка, — будешь?

— А ты чего ещё не на работе?

— Уволили, — натянуто улыбается лисичка, — вчера еще. Хотела тебе сказать, но как-то… Ничего, новую найду.

— Ириска! Не дрейфь. Пока я работаю, у нас всё отлично.

Она неожиданно смеётся, красиво, звонко.

— Твой Пётр Григорьевич то же самое сказал. Хороший он. И Данчик прямо влюбился в него. Сегодня даже бриться с ним ходил.

Я тоже рассмеялась. Ну, да. Богдана теперь от отца не оттянуть будет. Так тепло в груди становится, так сладко.

— И насчёт переезда даже не думай.

— Да, Пётр Григорьевич сказал, что я могу здесь жить, сколько захочу. Что вы уезжаете в Москву, и квартира полностью мне останется…

— Когда это мы уезжаем?

Ничего себе, новости я узнаю…

— Послезавтра, Богдан уже и сумки собрал.

— Что?

Раздражаюсь, иду в детскую комнату, на ходу прикрываясь халатиком.

Действительно, две сумки спортивные собраны. В них всё аккуратно положено.

— Это Пётр Григорьевич ему показал, как надо складывать, а то накидал кучей. А так много влезло.

Алексеев! А не слишком ли все быстро? Я еще, между прочим, даже согласия на брак не давала!

Злоба накатывает такая, что я молча обхожу ни в чём не повинную Ириску и шагаю за своим телефоном.

Ира действительно просто очень добрая, бывает немного наивная, но в целом к жизни приспособлена. Раз я приволокла в дом мужика, она и восприняла его, как моего. А раз так, то и приняла сразу, как часть меня.

И потому вопросов, почему это он вдруг распоряжается моей жизнью и моим сыном, у нее не возникло.

Сын и его тоже, а мы поженимся.

Так что, с ее точки зрения все нормально и закономерно. А вот то, что Я оказалась не готова к тому, что Петр будет так крутенько распоряжаться моей жизнью, лишь мои проблемы.

Но я — не готова!

Это мой сын!

Это моя Ириска!

— Петя! А с чего ты взял, что мой сын с тобой куда-то едет?! — говорю без «здрасте», стоит только Петру взять трубку.

— Малышка, — спокойно парирует он, — это и мой сын. И я не думаю, что вам стоит здесь оставаться. Мы переезжаем в Москву, родители уже в курсе, фото Богдана я им выслал…

— Для начала! Это мой сын! Тест на отцовство я делать не разрешала! Ни один суд России не присудит тебе ребёнка, которого ты десять лет не содержал!

— Лада, ты что?! — ошарашенно шепчет Ириска.

Петя в трубку молчит, я в ужасе закрываю рот ладонью.

Ничего себе я разошлась!

— Лада, я приеду сейчас, поговорим.

Он отключает звонок.

Меня пробивает дрожь и кидает в пот. Ира в шоке, я сама от себя не ожидала такого.

Начинаю плакать. Пытаюсь привести мысли в порядок и найти причину.

Голова отказывается работать, захлёстывают эмоции. И вдруг самый надёжный человек по моральной поддержке и душевным бальзамам, ласково меня обнимает и тихо шепчет:

— Ладуленька, это гормональное. У тебя секса не было давно, вот и накрыло. Сейчас всё пройдёт. Только блинчики надо покушать.

Гормоны?

Гормоны, вы говорите???

Я иду в ванную комнату.

Тест на беременность!

Я же сразу его прикупила, когда из командировки приехала.

Я же подозревала! Точнее, захотела всей душой.

Плачу. Смеюсь, плачу. Злюсь и хочу к своему мужчине. Всё разом! Мне срочно нужно к врачу, в таком состоянии оставаться нельзя.

— Я думаю, это шок! — рассуждает Ириска за дверью, слушая мою возню и всхлипывания, — сама прикинь, все на тебе, всё сама, а теперь предлагают расслабиться. Мужчина надёжный, готов взять ответственность за тебя и сына.

Опускаю глаза. Две полоски. Одна еле заметная, потому что срок очень маленький, но уже изменения в организме серьёзные происходят.

Реву навзрыд, гулко, безутешно.

Ириска прекращает разговаривать и начинает биться в дверь, угрожая позвонить Алексееву, в скорую, в полицию, в мчс…

Я открываю, пока она полдома не разнесла на нервах и, не в состоянии выдавить ни слова, показываю ей тест.

Ириска хмурится. Думает. Потом выдаёт.

— Не вздумай делать аборт! Пётр Григорьевич возьмёт тебя беременной, он влюблён в тебя. А если нет, то вытянем! Вырастим! Опыт у нас уже ого-го какой! И Богданчик рад будет!

Я только ресницами хлопаю на ее жесткий безапелляционный тон, а потом порывисто обнимаю.

Знаете, вот таких людей способных поддержать в горе и разделить счастье искренне, совсем мало.

Ира лишена зависти, она преданно отдаётся дружбе. И, думаю, любви тоже. Мне очень жаль, что не нашлось такого мужчины, которому нужна любящая, верная и очень интересная подруга.

— Ир, это его ребёнок, — бормочу сквозь слёзы успокаивающе, — а мне точно к врачу надо, что-то перенервничала.

— Вот это здорово! Так это в командировке? — лукаво ведёт бровями хитрая лиса. — поздравляю, Эля!!!

Обнимает, целует. А я расслабиться не могу. Действительно, она права. Мне придётся привыкнуть к тому, что Петя может о нас позаботиться. Нужно его предупредить об этом. И, конечно, сказать о беременности сразу. Вот прямо сейчас. Срочно, чтобы не дай Бог, на десять лет растянулось в очередной раз.

«Я беременна. Настроение прыгает, думаю, что девочка. Следи за дорогой. Люблю тебя, меткий стрелок».

Так, сообщение отправлено.

А теперь — блинчики.

Ира такая счастливая, словно сама при женихе и беременности. Говорит о своих планах на будущее. Готовит бизнес план моя лисичка. Собралась на себя работать.

Пока дома на заказ, потом, если дело пойдёт, будет открывать ателье. Тараторит без умолку, а я смотрю на неё и понимаю, что совсем не способна соображать.

Утренняя эйфория тянет куда-то глубоко, в мягкие розовые облака абсолютного счастья.