23. Папка!

Молоденькие продавщицы хихикают, когда у меня второй раз из рук карточка падает.

Я улыбаюсь… И, наверно, выгляжу полным идиотом, смотрю на них растерянно. Мыслями вообще не здесь, и это заметно.

Девчонки словно чувствуют, насколько я отстранен, и помогают. Одна берёт карточку и сама прикладывает к терминалу.

— Спасибо, девочки, — тихо благодарю всё с той же потерянной улыбкой.

Собраться вообще нереально.

Если, выбегая из офиса, я был полон энергии, сил, намерений самых очевидных, то, чем ближе встреча с сыном, тем потерянней и слабее становлюсь.

В гребанную манную кашу превращаюсь. Так если дело пойдет, то вообще проще назад повернуть.

Потому что в таком состоянии, в таком виде первый раз встречаться с десятилетним сыном…

Черт, Петр, собирайся, давай, отскребайся от асфальта!

В огонь ходил — не боялся!

Операций, боли — не боялся!

Сложных переговоров в бизнесе, на которых судьба компании решается — вообще не боялся!

А тут…

Игорь звонит, не отвечаю.

Не до него мне вообще.

Все проблемы нашего бизнеса в регионе, крысы, конкуренты и прочая хрень — сейчас не на второй даже план отошли. На десятый. В конце концов, зря я, что ли, такие бабки заместителям плачу?

Пусть Игореха на своем уровне сам разгребает.

А Кирсан подхватит.

Кидаю сообщение Игорехе, что очень занят часа на четыре.

Ему в таком состоянии нельзя отвечать на звонок, он же вцепится, не отпустит. Если уж продавщицы в магазине заметили, что я не в себе, этот паразит в мозг влезет, все выудит и год потом стебаться надо мной будет.

«А что случилось?» — приходит от него вполне невинное сообщение.

Не верю!

Ты, Игорёха, чудовище, не подлизывайся.

«Может помочь?»

Ох, отвали, помощник…

Я улыбаюсь девочкам, хватаю огромный букет гипсофилы и еду в магазин с детскими игрушками.

«Парню в десять лет нужно подарить набор для изготовления бомбочек для ванны».

Спотыкаюсь, чуть не рассыпаю гипсофилу по асфальту.

Откуда, бляха муха???

«Откуда?» — быстро набираю сообщение Игорю, но в последний момент не отправляю.

Понятно, откуда.

Набираю номер Кирсана.

— Михалыч! — рычу в трубку, — а на каком компе ты коллаж из моей фотки и фотки моего сына делал?

Тишина. Ошибся я в нём, не дьявол у нас Кирсан, так, бесёнок мелкий.

— Виноват…

— Кирсан, есть понятие кибербезопасности. И ты знаешь, что у Игорехи его нет! Мог бы уже выучить за столько лет и подстраховываться!

— Я делал на своем смартфоне…

— И это как-то должно остановить хакера?

— Виноват.

— За несоблюдение правил безопасности буду рублем бить.

Отрубаю связь, не дожидаясь третьего «Виноват».

Не особенно он и виноват, конечно. Просто Игореха, как тот хакер в анекдоте, на вырубленный от питания комп зайдет и резюме на рабочий стол эйчара загрузит. Тут никакого противостояния не выйдет.

Но мне становится легче. Ощутимо.

Осталось что-нибудь Игорёхе написать и телефон отключить. Конечно, в любом случае, это стопроцентных гарантий не даст, но все же…

Черт, обставился монстрами, теперь либо уподобляться, либо защищаться, как могу.

«Кирсан сучка!» — приходит от Игоря.

«Тебя обидели?» — тут же отправляю Игорёхе.

Сам даже не пытаюсь улыбку скрывать.

Деточка бедный… Пожалеть его надо.

У них с Кирсаном вечная дружба-ненависть, с самого начала появления безопасника в компании, эти два монстрюги время от времени сталкиваются, редко, но с рыком.

«На том фото, где мы пацанятами на море отдыхаем, не было моего отца, Кирсан вставил фигуру моего бати рядом с нами! Сука!».

«Сами разбирайтесь».

Отключаю только звук. Выдыхаю. Эти два придурка занялись друг другом и от меня отстали. Один с конкретной ебанцой, другой со своеобразным чувством юмора и подколами достаточно жёсткими.

Значит, Кирсан предполагал, что Игореха к нему доступ имеет. И прикололся, зная, что тот терпеть своего отца не может.

Сейчас Игореха затаит злобу и будет мстить. Изощренно и с выдумкой.

А я со стороны понаблюдаю, не вмешиваясь.

Человеческий фактор, чтоб его…

Говорят, что незаменимых людей не бывает, так вот я отвечу: «Да, не бывает. Но есть кадры, потеря которых приведёт к трагедии. На них держится приличный кусок твоей жизни».

Игореха и Кирсан — одни из немногих.

Есть еще семья. Есть Лада. Осталось еще одного человека добавить в этот список. Как раз ему спешу купить набор для изготовления бомбочек для ванны. Ну, и еще половину магазина, на всякий случай.

Сажусь в машину, уже успокоившись и привычно анализируя происходящее. Насколько это возможно, конечно.

Состояние крайне странное. Мандражировать я перестал с тех самых пор, как обгорел. Я тогда просто понял, насколько нелепы переживания из-за ерунды. А все в этом мире ерунда. Деньги. Конечно, я могу вцепиться в свою добычу, искать выгоду любыми путями, но так, чтобы стреляться и падать с сотого этажа, если прогорю… Нет уж, не про меня эта песня.

Всегда, в любой ситуации можно начать с нуля.

Есть запасные аэродромы, есть планы А, Б и С, на все мыслимые и немыслимые случаи жизни.

Отец так учил. А я, несмотря на юношеский максимализм и желание противоборства, хороший ученик.

И поэтому, во всех форс-мажорных ситуациях, было несколько уже готовых вариантов развития событий. Оставалось только выбирать наиболее оптимальный.

Но сейчас…

О, да, Лада… Эллада!

Ты умудрилась меня поставить в такую позу, которую точно не мог предусмотреть.

Ни один из шаблонов, что предписывают действия в экстремальной ситуации, не подходит под то, что ты мне подсунула. Потому и ступор, потому и мандраж.

Но это временно.

Пока еду, приду в себя. Продышусь.

Накидаю план действий.

Потому что будет разговор. Потому что предстоит выяснить, по какой причине ты мне ничего не сказала о сыне.

Отговорки, что не узнал, что стеснялась, что приставал… Не сработают.

Потому что, это не оправдание.

Возможно, есть женский взгляд на ситуацию, и его хотелось бы узнать. Прежде, чем действовать.

А действовать я буду так, как посчитаю нужным.

Как будет правильным для нас. Всех.

Я беру ситуацию в свои руки. В надёжные, Лада, руки! В которые ты столько времени не шла!

Хотя, сколько времени?

Чуть меньше месяца, а у меня такое чувство, что я два года за ней бегаю. Нет, нужно смотреть правде в глаза, десять лет я бегу за ней и не догоняю… За любимой, за ребёнком, семьёй и покоем. Только сейчас нагнал. И теперь не отпущу.

Подъезд, оглядываю с неудовольствием. Чистенько, новострой… Но все равно. Мой сын здесь живет…

Стены из картона, лифт ненадежный…

Но ничего, решим.

Звоню в дверь, выдыхаю.

Однако! Вот это я переволновался!

Богдана сейчас увижу. Имя-то какое, знаковое…

Дверь открывает лисёнок. Честное слово, иначе не назвать. Невысокая девушка, с тонкими лисьими чертами на аккуратной мордашке.

Глазки карие, улыбчивые и копна огненно-рыжих волос.

Не ошибся ли я дверью?

— Здравствуйте, а вы к кому? — спрашивает девушка.

Собираюсь ответить, но лисёнка оттягивает в сторону мальчишка.

И я понимаю, что не ошибся.

Крепкий парень, волосы чёрные, глаза тёмные, скорее не мои, а мамкины. А вот взгляд мой.

Настороженный, насупленный. Недружелюбный. Смотрит, словно в грудь толкает.

Защитник.

Со мной в таком возрасте под копирку. Как две капли воды.

Это же надо!

Почему-то не хватает воздуха.

Задыхаюсь.

Вынужден скинуть букет цветов и пакет с подарками на одну руку, другой ослабляю галстук и расстёгиваю верхние пуговки рубахи.

И все это время смотрю на Богдана. Богом данного моего сына.

Разве так бывает? Разве можно испытывать то, что я сейчас испытываю?

— Тёть, Ир, тебя не учили в глазок смотреть? — настороженно говорит мальчик, не отрываю от меня подозрительного чёрного взгляда.

— День сейчас, чего боятся-то, — весело отвечает лисёнок.

— Я… — в горле пересохло. Сглатываю тяжело. Где моя военная выправка? Где самообладание? Что, опять слёзы? Да, и хрен с ними! — Могу войти?

Богдан прищуривается, скользит по мне настороженным хмурым взглядом, явно сомневаясь, что мне можно к ним входить.

Становится так, чтоб загородить лисичку и успеть закрыть дверь, если я буду резкие движения делать.

Вот это ничего себе!

Серьезный парень какой!

Черт… Точно, слезы. Ну все, приехали.

— А вы кто?

Бляха муха! Да он даже хмурится, как мой батя. От этого накатывает дополнительная волна умиленного восторга.

И в горле опять пересыхает.

Хочется, ничего не говоря, подхватить его на руки, затискать, просто ощутить, что он — настоящий. Что он — реальный. Мой.

Конечно, я этого не сделаю. Не сейчас.

Сначала — слова.

Главные. Без экивоков и растанцовок. Хватит, и так столько времени потерял.

— Я твой отец, — отвечаю просто.

Лисёнок взвизгивает и убегает в квартиру.

Богдан хмурится еще сильнее, опять оглядывает меня с ног до головы, словно сканирует глазами. Не верит.

Правильно, парень.

Я бы тоже не верил.

— Мой папа умер, — цедит сквозь зубы недоверчиво, — он маму из пожара вытащил и умер в больнице от ожогов.

Надо же, вся правда. Кроме последнего пункта.

— Я не умер, — хрипит предательский голос, — меня увезли в Москву, у меня было пять операций. Потом… Мы потерялись с мамой. Вот, нашлись.

Появляется Ладушка.

Огромные глаза на пол лица, как у испуганного зайчика из мультфильма, бледная, растерянная.

— Петя… Ты что?

Порывисто шагает вперед, словно старается отгородить меня от сына, встать между нами.

Защитить его.

От меня?

Лада, от меня?

— Привет, малышка. Эля.

Смотрю ей в глаза, твердо и жестко. Предостерегая от необдуманных действий.

Больше ты от меня не спрячешься. Не закроешься. Не убежишь.

И мальчика нашего не спрячешь.

Мы сейчас говорить будем, Эля-Лада-Эллада.

Долго говорить.

Но прежде…

Захожу в прихожую, молча сую ей в руки здоровенный букет гипсофил и приседаю перед сыном.

Теперь у нас лица если не на одном уровне, то где-то рядом.

— Привет, Богдан.

Неуверенно трогаю его за плечо, пальцы пробивает нервной дрожью.

Он настоящий. Он стоит и смотрит на меня. Потом на бледную мать. Потом опять на меня.

И в глазах его, так похожих на мои выражением, сменяются эмоции.

Растерянность. Неверие. Вопрос.

— Мам? — жалобно стонет Богдан, не отрывая от меня своего взгляда.

— Да, — тихо отзывается Лада. — Это твой папа.

Осознание. И… Радость! Такая, которая возможна только в детстве, когда еще остается вера в чудо.

Глаза сияют, губы расплываются в улыбке.

Он хочет быть серьезным, мой сын, он старается держать себя в руках. Но не получается.

Потому что Богдан — всего лишь мальчик, десятилетний, рано повзрослевший, уже умеющий брать на себя ответственность за своих близких, умеющий защищать их… Но ребенок.

И он верит в чудо.

И сейчас то, что происходит — чудо для него.

Сказка.

Ставшая реальностью.

— Папка! — Богдан порывисто обнимает меня, ухватывает за шею обеими руками.

Пакет с подарком выпадает из пальцев, я ловлю своего сына, прижимаю к себе, утыкаюсь носом в густые, как у меня, чернильные волосы, вдыхаю его запах, самый лучший на свете, запах моего ребёнка.

Встаю, и сын обхватывает меня ногами. Жмётся ко мне. Он тоже потерял, а теперь нашёл.

— Папка, папка, папка… — бормочет, утыкаясь мокрым носом мне в шею.

И я обнимаю, так крепко, так сильно, и сказать ничего не могу.

Ком в горле, сердце стуком заходится.

Смысл скрывать слёзы?

Они текут из глаз непроизвольно.

Смотрю на Ладу.

Она прижимает к груди букет и тоже плачет тихо.

Глаз от нас не отводит, мокрых и счастливых.

И лисёнок поглядывая на подругу неожиданно тоже начинает реветь.

Это запомнится навсегда, навечно отпечатается в памяти. Как я целую своего ребёнка, глажу по лохматой голове. Не хочу спускать его с рук, хотя мальчик немаленький. Пусть сидит сколько захочет.

Захочет за все десять лет моего отсутствия на руках моих отсидеться, пусть! Пусть просит, пусть обнимает, пусть целует и жмётся!

Это невозможно прекратить, это не надоест никогда!

Но Богдан приходит в себя быстрее нас, дураков, лишивших его одной из самых важных вещей в жизни.

Он спускается с меня, руку держит, не отпускает. Смотрит на мою широкую ладонь, округлив глаза.

Нравлюсь! И он мне нравится! Родной мой!

— Проходи! Ты ведь вернулся насовсем? — солидно и рассудительно спрашивает Богдан.

— Данчик, — охает Лада, уже тоже слегка пришедшая в себя.

— Да, теперь мы навсегда вместе, — я говорю это твердо. И смотрю на нее тоже уже спокойно.

Никаких не будет прыжков больше.

Хватит.

— Вы поженитесь?

Дети умеют улавливать суть. И задавать нужные вопросы. Вовремя. Мне это еще только предстоит узнать, но, кажется, даже быстрее, чем я думал.

— Да. Обязательно поженимся.

Шагаю к Ладе, приподнимаю ее за подбородок, смотрю в полные слез глаза.

— Обязательно поженимся.

Повторяю свою фразу.

И нет, вопросительных интонаций больше не будет, Лада Леонидовна.

Она тяжело дышит, шикарная грудь под тонким хлопком простой домашней футболки волнуется. В глазах — раскаяние пополам с неуступчивостью и опасением.

Хочет что-то сказать, но не успевает.

Богдан с разбега влетает к нам, втискивается между мной и Ладой, обнимает то меня, то мать.

И Лада неожиданно начинает реветь в голос. Закрывает рот ладонью, отворачивается. Сказать ничего не может, судорожно всхлипывает. И я, отстраняю сына, прижимаю эту сильную, нежную, невероятную женщину к себе.

Все слова, все вопросы, которые у меня, естественно, остались, отодвигаются на дальний план. Они не важны сейчас. Потому что, на самом деле, важен лишь результат.

А результат — вот он. Здесь, рядом с нами.

И только это имеет значение.

— Не плачь, малышка, — глажу её, ласкаю, пытаясь успокоить, — теперь всё будет хорошо.

— А давайте чая, — пищит сентиментальная тётя Ира, которая дверь открывает в квартиру, не глядя в глазок.

— Папа, раздевайся. Ты ведь у нас жить будешь? — Богдан разводит активность, забирает букет у Лады, пристраивает пакет с подарками.

— Конечно, — строго отвечаю я, разуваясь, — никуда я не уеду без вас.

— Пойдем, я покажу тебе свои игры. И свой конструктор! И еще… Еще…

Он настойчиво тянет меня за собой, не слушая возражения пришедшей в себя Лады о том, что папе надо отдохнуть, выпить чаю и прочее.

Я взглядом обрываю ее, качаю головой.

Успеется и чай, и отдых, и разговор.

Сначала — сын.

Остальное — вторично сейчас.