Глава 10

Гриша появился, как всегда, неожиданно.

Я только отправил Юльку воевать с рогатой, как он выскочил откуда-то из кустов, как истинный бродяга. В обшарпанных штанах, старых кроссовках, футболке, которой даже пол мыть стыдно, с синей клетчатой сумкой — с такой раньше торгаши в Москву мотались за товаром. Он почему-то решил, что если я тут в образе неандертальца обитаю, то и ему можно. И даже нужно. Видели бы нас в совете директоров. Два бомжа, не иначе.

— День добрый! — мы поприветствовали друг друга, и я поспешил пригласить его в дом, пока Бродский в приступе радости не повалил бедолагу на землю.

Гриша зашел внутрь и тяжело опустил сумку на пол.

В ней шелестело и позвякивали запасы провизии — банки, пакеты, цветастые упаковки. Волкодав тут же ломанулся к ней, будто для него это все было привезено.

— А ну-ка кыш! — я в последний момент успел схватить его за ошейник и оттащить в сторону, а потом и вовсе вытолкал на улицу, — все иди гуляй!

Пес озадаченно уставился на меня, не понимая, как так это вообще может быть, его и не пускают к еде! Не порядок. Снова попытался прорваться в дом к заветной сумке, но, наткнувшись на мой грозный взгляд, присел и, понуро опустив голову, поплелся прочь, изредка оглядываясь и вздыхая. Позер лохматый.

— Как дела? — я начал привычный допрос, — что с последними сделками?

— Все отлично. Мы дожали Семеныча, так что контракт на поставки теперь наш. Кстати, через четыре дня приезжают партнеры из Германии: Ганс с сыном. Хотят обсудить новые закупки.

— Отлично.

— Да. У нас все готово, но неплохо бы тебе самому явиться на встречу.

— Даже не подумаю, сами разберётесь, — беспечно отмахнулся и полез в сумку.

— Это очень важно, — он попытался сказать это как модно убедительнее и строже.

Я привычно ухмыльнулся. В каждый приезд Гриша пытался заставить меня вернуться обратно на родину, мотивируя тем, что это очень важно. И каждый раз получал отказ. Потом ворчал. Потом все делал, отлично справляясь с поставленной задачей. Похоже, я знаю, кого поставлю главным в новый филиал.

О возвращении думать не хотелось. Я пока не готов. Мне и тут было хорошо. Особенно в последние дни, когда под боком завелась забавная блондинка.

— Как сам? — Гриша перешел от доклада к вопросам. — не заколебался еще в этой глуши?

— Не-е-ет, — я только рукой махнул. Как тут можно заколебаться? Это же просто Рай на земле.

— Жив, здоров?

— Более чем.

— Телефон по-прежнему не нужен?

— Нет.

— А планшет?

— Тем более.

— Жаль, а то я привез из с собой, на всякий случай. Вдруг тебе бы захотелось вернуться к благам цивилизации, вспомнить о том, что ты руководитель, с двумя высшими образованиями и неплохим воспитанием.

— Пока не имею ни малейшего желания. Увози обратно.

— Я так и знал, — Гриша сокрушенно покачал головой. – мне снова придется врать сотрудникам, что ты в затяжной командировке.

— Ври, ври. Меньше знают — крепче спят. Ты вообще надолго приехал? Обедать будешь?

— Не терпится накормить меня своим жутким варевом? — он с подозрением покосился на печь.

— Конечно. Зря что ли мухоморы собирал?

Мы так долго были знакомы с Гришей, что давно уже наши отношения вышли за рамки начальник-подчиненный. Он был не просто моим помощником, а другом. Очень преданным и терпеливым.

— Пожалуй воздержусь. У меня планы на сегодняшний вечер, так что я сразу поеду обратно, — он развел руками, как бы извиняясь, но сожаления в глазах не было совершенно. Пробовать варево из мухоморов он определенно не хотел. Ну и зря. В этом захолустье я научился сносно готовить, даже имея под рукой три палки и два корешка.

— Может молочка?

Его аж передернуло. Козье молоко он на дух не переносил, а я как-то умудрился его обманом напоить. Бедного потом мутило и крутило. Григорий до сих пор не мог мне простить это вероломное предательство.

— Как знаешь.

— Что у тебя тут нового?

— Ничего, — привычно произнес и тут же осекся. Он же про Юльку ничего не знал! А мне самому казалось, что она здесь была всю жизнь, рядом со мной. Девушка так гармонично вписалась в мою жизнь, что я даже вспомнить не мог, как это без нее.

И вот тут радость от встречи поутихла, и что-то неприятное, тревожное шевельнулось в груди. Не совсем понимая, что это такое я нахмурился, потом качнул головой, разгоняя тревожные ощущения, и уже открыл рот, чтобы обо всем рассказать, но не успел. Послышались быстрые шаги.

Юля бодро взбежала по ступенькам и заскочив дом, тут же отрапортовала:

— Задание выполнено! Коза накормлена и напоена…

Тут она заметила нового персонажа и замолчала. Замерла, удивленно глядя то на меня, то на Гришу, а я смотрел на нее и думал о том, как же ей идет моя огромная бесформенная футболка. Она в ней просто королева. Богиня! Пришлось напомнить себе, что мы не одни и торопливо подбирать слюни.

* * *

— Здравствуйте, — произнесла Юля, настороженно глядя на Григория.

— Добрый день, — мой помощник удивленно переводил взгляд то на меня, то на девушку.

— Знакомьтесь. Это Юля — моя случайная гостья, а это Григорий.

Я не сказал, что он — моя правая рука. Не смог. Хер знает почему, просто не смог и все. Вместо этого решил дальше поддерживать образ неотесанного мужлана, дикого лесника, у которого одна забава — помахать топором посреди леса, да козу подоить. Даже под пытками не смог бы ответить, зачем оно мне понадобилось. Дурак, наверное.

Лемешев недоуменно нахмурился, но среагировал моментально. Не зря я ему бешеные деньги плачу — чувствует, что от него требуется и на лету подхватывает.

— А я вот приехал приятеля проведать, провизии привез, — аккуратно выдал он, все еще не понимая, что у нас тут творится.

Юля кивнула и беспомощно посмотрела на меня. В глазах не было радости, только какой-то детский испуг:

— Уже? — спросила она, и голос сорвался.

Проклятье, у меня самого все внутри оборвалось от этого жалобного, грустного тона.

Она смотрела на меня так, будто случился конец света: небеса обвалились, и вся жизнь пошла под откос.

Глупая. Радоваться надо. Гриша сейчас отбуксирует тебя до ближайшей заправки, зальешь бензина и вернешься домой.

И тут до меня внезапно дошло, что это конец нашей истории, что Юля сейчас уедет. Насовсем. И больше не вернется. Больше не будет ничего.

Вроде все правильно, вроде я сам вел нас к такому финалу и был готов ее отпустить, потому что в привычной жизни, для нас не нашлось бы места, но так скрутило, что не продохнуть.

Точно дурак. Еще и сентиментальный. Так ведь лучше, для всех. Разойдемся без глупостей, без проблем, которые непременно возникнуть, если скинуть маску. Между нами сейчас нет притворства…если не считать мой маскарад. Но он на пользу. Он убирает неловкость и меркантильные мотивы, позволяет быть самим собой. И мне, и ей.

Это же здорово. Да?

Должно быть здорово, поэтому улыбнулся широко, от уха до уха, так что еще миг и ряха бы от усердия треснула:

— Спаситель твой приехал, — и, видя полный недоумения взгляд Гриши, пояснил, — У Юли машина заглохла. Пришлось мне ее у себя приютить до твоего приезда.

— Понятно.

Сомневаюсь, что помощник действительно понял весь масштаб катастрофы. Наверняка догадался, что мы с ней здесь не сказки по ночам читали, но вот о том, как меня сейчас рвало изнутри — точно понятия не имел. Ему даже в голову придти не могло, что жесткий, цинично-хладнокровный Павел Горлов, станет убиваться из-за разлуки со случайной бабенкой. Это нонсенс.

И тем не менее это так.

— Я тогда пойду собираться? — Юлька выглядела совершенно несчастной, громко шмыгнув носом, побрела в свою комнату и через десять секунд вышла обратно. Только сумку прихватила, а больше у нее ничего здесь и не было.

— Я готова.

— Быстро ты, — проворчал я, обескураженный тем, как все стремительно происходило.

Вот вроде мы только просыпаемся, довольные и счастливые, и вот она уже стоит на пороге, опустив глаза в пол и нервно теребя кожаный ремешок.

— А чего тянуть? — вымученная улыбка, — в долгих прощаниях смысла нет. Спасибо, что приютил. Я тебе за это очень признательна. Это были замечательные дни…и…я у тебя футболку позаимствую. Мою одежду коза сжевала.

Мне хотелось, чтобы она посмотрела мне в глаза, но Юля старательно отворачивалась.

— Не стоит благодарности. Каждый на моем месте поступил бы так же. Не бросать же даму в беде. Тем более такую очаровательную, — я ее хотел подбодрить, но вдруг нахлынуло ощущение, будто говорю совсем не то, что надо. Будто с каждым словом мы становимся дальше друг от друга на километр, и воздух остывает на пару градусов.

Поэтому заткнулся. Замолчал, недовольно глядя на свою гостью, из-за которой в голове полнейший разлад, а в груди просто разрыв и медленно нарастает безысходность.

Она сдавлено кивнула и вышла на крыльцо, вяло отмахиваясь от счастливого Бродского, решившего по привычке обслюнить ее тощие, загорелые, а кое-где ободранные коленки.

Внутри меня что-то истошно заорало: останови ее! Не дай ей уйти!

Вместо этого каким-то совершенно дурацким, придурошно-бодрым и даже, наверное, непростительно счастливым тоном произношу:

— Я вас провожу!

Черт.

Прозвучало так, будто я рад от нее избавиться. Вот идиот!

Юлька на пороге споткнулась, дернула плечами, но не обернулась. Порывисто сбежала по ступеням и остановилась посреди двора.

Гриша, воспользовавшись тем, что девушка на нас не смотрела, вопросительно развел руками, как бы спрашивая, что тут вообще происходит. Я только головой покачал, не желая ничего объяснять. Это личное. Я с этим еще сам не разобрался, и вряд ли разберусь, учитывая то, какой сумбур в голове творился.

Мы с Григорием тоже вышли на крыльцо. Взгляд тут же прилип к хрупкой фигурке, которая стояла, опустив плечи, и смотрела в сторону леса. Заметив нас, она улыбнулась, с виду даже вполне искренне, вот только в глаза так и не посмотрела.

Вместо этого обратилась к козе, неторопливо щиплющей траву:

— Пока, чучело рогатое, — дрожащий голос выдавал ее с головой, но она продолжала улыбаться.

Коза в перерывах между чавканьем что-то невразумительно промекала и снова уткнулась носом в траву. Она дама занятая, ей не до нас. Зато вечно счастливый Бродский увязался следом за нами. Ему и невдомек было, что в этой прогулке нет ничего веселого.

* * *

По привычной тропинке я повел гостей к большой дороге, к тому самому месту, где стояла машина Юли. И все внутри меня противилась этому походу. Хотелось повернуть обратно, пойти окружным путем, как угодно потянуть время. Чтобы не отпускать. Чтобы еще хоть немного побыть рядом.

Так глупо. По-идиотски. Сначала пытаться оградить себя, воздвигнуть барьеры, а потом париться из-за того, что они оказались слишком прочными. Это так странно. Так не похоже на меня прежнего: уверенного, расчетливого, знающего чего надо и чего хочу.

Это гребанная лесная терапия что-то сломала во мне. Испортила. Лишила прежней уверенности в своих решениях, заставила сомневаться.

Юля шла следом за мной и даже не смотрела в мою сторону, не прожигала взглядом спину, не закусывала губы, пытаясь справиться с тревогой. Я это знал, чувствовал кожей и бесился. Злился на нее. За покорность, смирение, за то, с какой готовностью она решила уйти.

Хоть бы наорала для приличия. Или сказала бы, что …

Я не знал, что именно она должна была сказать, но чувствовал, что какие-то слова между нами затерялись, спрятались в пустоте.

Григорий тоже шел молча, не желая разрушать ту тревожную тишину, что обступила нас плотной стеной. Стойкий мужик. Наверное, думал, что большой босс совсем свихнулся: сначала в лесу на три месяца спрятался, бороду отпустил, а теперь вот в глупые игры играет. Впрочем, даже если такие мысли у моего помощника были, то он держал их при себе. Я и в правду ему много плачу. Столько, чтобы он любые мои прихоти воспринимал стойко и без лишних комментариев.

Юлькина машина стояла там же, где я ее видел в последний раз, присыпанная листвой и мелкими ветками. Весь капот испещрен беличьими следами. Видать, пока человека не было в поле зрения, рыжие плутовки пытались найти что-нибудь вкусное. Судя по тому, что записка, которую я оставил под дворниками, по-прежнему лежала на своем месте, никто так и не проезжал по этой Богом забытой дороге, а может и проезжал, но не пожелал остановиться.

— Дотащишь? — коротко поинтересовался у Гриши, который следом за Юлей обошел вокруг машины, проверяя не спустили ли колеса.

— Конечно. До заправки километров двадцать, — он беспечно пожал плечами. — пойду машину пригоню. Она тут недалеко.

— Давай, — я кивнул.

Юля тем временем забралась в салон, сосредоточенно делая вид, что все в порядке, но я чувствовал, как она еле держится, как ее крутит. Потому что самого крутило и распирало изнутри.

Да что же это такое творится?

Я злился, по-настоящему. Оттого, что не мог переключиться, не мог убедить самого себя, что все делаю правильно. Отвратительное чувство. Вроде логически все обосновал, объяснил, разложил по полочкам, но все равно чувство такое, будто стоял на пороге великой ошибки.

Как так? Какая ошибка? Это была случайная встреча, случайная знакомая, и соответственно случайный секс. Я поддался своим желания, она под действием стресса и адреналина повелась на бородатого мужика. Вот и все. Уверен, что в обычной жизни, Юля даже в мою сторону не посмотрела, явись я к ней в образе удалого дровосека.

В общем, все правильно. Точка. Больше никаких сомнений.

Разговор у нас так и не начался. Каждый молчал о своем, старательно игнорируя другого. Ну и пусть. Так легче.

Хотя нет. Не легче. На душе так муторно, что словами не высказать.

Скорее бы приехал Гриша, взял эту проклятую тачку на буксир и увез ее подальше от меня вместе с хозяйкой.

Его машина действительно стояла где-то неподалеку, потому что через пять минут послышался рев мотора, а следом из-за поворота вывернул УАЗ Патриот цвета хаки. Не знаю почему, но Григорий, имевший в своем распоряжении служебную БМВ и личную тойоту, был уверен, что приезжать ко мне в глушь надо именно на Патриоте. Видать, так колоритнее.

Пока помощник брал на абордаж Юлькин Ниссан, я стоял, сложив руки на груди, и хмуро глядя на саму Юльку.

Она была бледна, явно расстроена, но молчала. Мне хотелось, чтобы она высказала хоть какие-то претензии, но их не было. Моя залетная гостья покорно ждала своей участи, и это бесило больше всего. Настолько, что я решил, если она не хочет ничего прояснить, то и мне нечего волноваться.

Однако, когда девушка села в машину, что-то внутри меня дрогнуло и надорвалось. Я шагнул к машине и порывисто постучал в окно.

— Да, Паш? — голос такой усталый, печальный, что сердце от тоски щемит.

— Все будет хорошо.

Твою мать! Что я несу??? Какое хорошо?

— Конечно, — кивнула, наконец посмотрев мне прямо в глаза. Я и завис, утонул в них, даже не пытаясь бороться. Мы смотрели друг на друга, не отрываясь, будто всего остального мира просто не существовало. Наконец, она выдохнула еле слышно, — разве может быть иначе?

Может. Вот конкретно сейчас в этот самый момент мне было очень даже нехорошо. Я бы даже сказал, что херово до тошноты.

Наверное, надо было вытащить ее из машины, сказать, чтобы не уезжала. Это было бы самое правильное, но именно этого я и не сделал. Просто кивнул и отступил в сторону.

Я ее отпускал. Не до конца понимал, что творю, сомневался, что принял верное решение, но отпускал.

Так надо.

Вот только бы знать кому именно.

* * *

Пока мы с Гришей прощались и обменивались рукопожатиями, Юля сидела в машине, гипнотизируя пустым взглядом лобовое стекло.

Она так больше не вышла, только помахала мне кончиками пальцев, когда Патриот тронулся с места и потащил ее следом за собой.

Глупый Бродский воспринял это как игру и побежал следом, задорно вскидывая лапы и громко лая.

Ну хоть кому-то весело.

Машины быстро набирали скорость, и пес отстал. Постоял немного с поднятым хвостом и ушами, ожидая, что сейчас новая знакомая вернется, потом с тревогой обернулся на меня.

— Домой пошли, Бро, — окликнул его и направился в сторону леса.

Волкодав сначала замер, а потом со всех ног припустил за мной. Редкостный трус несмотря на то, что размером с теленка и со страшной зубастой пастью. Не мне его винить. Я тоже здоровенный и зубастый, но сейчас меня давили сомнения и пробирался под кожу иррациональный страх, от которого никак не получалось отмахнуться.

Пес выглядел взволнованным и всю дорогу до домика останавливался, оглядывался назад и тревожно прислушивался. Словно ждал кого-то.

— Она уехала, — сообщил ему коротко, чувствуя, как слова отдают горечью на языке, — уехала и больше не вернется. Так что забудь.

И мне надо забыть.

Это было отличное приключение. Но оно, как и все хорошее в этой жизни, закончилось.

Чтобы не изводить себя мыслями о Юле, я с необычайным рвением принялся за дела. Навел порядок во дворе, хотя там и так было чисто и убрано, зачем-то в тысячный раз переложил поленницу, потом пошел в хлев и вычистил его до блеска, так что хоть сам заезжай и живи, правда Агриппина тут же заскочила внутрь и насыпала гороха на свеже-выскобленный пол, сводя на нет все мои труды. Я постоял, посмотрел, почесал макушку и снова вышел на улицу. Коза радостно засеменила следом, и от избытка чувств вообразила себя нежной пушистой кошкой — прижалась ко мне, потерлась боком, так что с ног чуть не свалила:

— Что, Пипа, скучаешь? Подруга твоя закадычная уехала.

Коза посмотрела на меня, как на дурака, и широко зевнула. Понятно, от этой скотины никакого сочувствия и поддержки не дождешься. Коза, и этим все сказано.

Что это за вонь? Я задрал футболку к самому носу и принюхался.

От меня так ядрено разило потом и навозом, что, защипало глаза. Настоящий дикарь. Дровосек, мать его. СамЭц! Настолько суров, что сам себе в зеркало не улыбаюсь.

Грязный и вонючий я забрался в летний душ и с удовольствием встал под едва теплые струи, надеясь, что плохое настроение уйдет, только не помогло это. Снаружи отмылся, а внутри так все и осталось серым, засыпанным горьким пеплом.

Теперь мне было не перед кем красоваться, поэтому ничего не стал надевать кроме растянутых семейников, хорошо вентилируемых из-за россыпи разнокалиберных дыр на мягком месте и пошел в дом, ступая по траве босыми ступнями.

Убрал в погреб продукты, привезенные обязательным Григорием: целый кругляш сыра, палку копченой колбасы, тушенку, макароны, еще два пакета всякой мелочевки. На кухонный стол выложил пакет сахара, конфеты, печенье, пачку чая.

Чай, кстати, вкусный, мой любимый. Вот только пить его, к сожалению, не с кем.

Повинуясь внезапному порыву, я пошел в ее комнату. Туда, где Юля спала целую неделю, укрываясь колючим пледом, пахнущим псиной.

Здесь все было так, как и до нее. Все тот же кособокий промятый диван со сломанными ножками, тот же шифоньер, тоже барахло в углу. Не было только одного, самого главного. Девушки с прекрасными глазами.

Тут же воспоминания толпой набросились: вот она от меня убегает на своих лабутенах, подворачивает ноги и падает на дорогу. Вот мы на озере. Вот она лежит на полу в хлеву рядом с привязанной козой и смеется. Снова смеется, только теперь в бане, с резным листом, прилипшим к коже.

Мне будет ее не хватать.

Мне уже ее не хватает. Она будто часть меня с собой забрала. Украла.

Маленькая, бесконечно милая и дорогая сердцу воровка.

Я тяжело опустился на ее диван и устало потер шею, прикрыл глаза, пытаясь хоть как-то собраться с мыслями.

Страшно признаваться самому себе, но отпустить ее по-настоящему я так и не смог. Она по-прежнему была внутри, во мне. Ю-юля.

Я ведь даже не спросил, какая у нее фамилия, какой номер телефона. Ничего о ней не узнал, наивно полагая, что никогда не захочу ее искать.

Дурак.

И трус.

Из кучи барахла, сваленного в углу, торчал длинный, острый, как игла каблук. Я потянул за него и достал туфлю, ту самую, в которой она была в день нашего знакомства. Вторая туфелька где-то потерялась, пока я тащил бесчувственную Юльку на плече в свое лесное логово. Девочка-кокетка, девочка-огонь. Она тогда была вся такая нарядная, воздушная, в синей коротенькой юбочке, а уехала вся растрепанная в безобразных стоптанных тапках. И в моей застиранной футболке. Это все, что ей останется на память о бестолковом бородатом леснике, не способном понять, что же на самом деле важно.

А мне от моей золушки осталась только туфелька, воспоминания и горькое ощущение того, что потерял что-то важное.

* * *

Всю ночь я возился в кровати, смотрел в окно, за которым причудливыми тенями трепетали ветки на ветру, и думал, вспоминал, прислушивался к себе и своим ощущениям.

И чем дольше думал, чем больше анализировал, тем больше приходил к выводу, что мое вынужденное оздоровительное одиночество внезапно потеряло все краски, всю свою прелесть и светлую грусть, от которой душа пела и звенела. С кристальной четкостью я понял, что хватит играть в отшельника, пора возвращаться к обычной жизни. Лес меня исцелил, сделал все, что мог, а дальше надо жить самому, стараясь не загонять себя и не повторять прежних ошибок. Просто жить. И радоваться тому, что все это у меня было. Этот дом, ласковая псина и вредная коза, дрова эти будь они не ладны, и встреча, после которой я точно никогда не стану прежним.

Утром несмотря на то, что почти не сомкнул глаз, я встал бодрым, решительным, готовым в очередной раз поменять свою жизнь.

В последний раз подоил козу. Она очень удивилась, когда я порыве неуместной нежности долго чесал ее за ухом, и для верности попыталась подцепить меня острым рогом, а потом громко возмущалась тем, что я не выпустил ее гулять, а снова загнал в хлев и запер.

Бродский тоже чувствовал, что что-то не то. Ходил за мной, как привязанный и тревожно заглядывал в глаза, будто пытаясь убедиться, что все в порядке. Его я тоже потрепал за ухом, почесал косматый бок, потом наложил в миску еды, и пользуясь тем, что он радостно принялся ее поглощать, вышел на улицу и запер за собой дверь.

Ну вот и все. Конец. Пора домой.

Еще раз осмотрелся по сторонам, и чувствуя, как ломит за грудиной, пошел прочь, торопливо удаляясь в глубь леса.

Я так и не сказал Юле, что если обогнуть озеро, пройти несколько километров на юг, затем свернуть на просеку, и там следовать до изгиба реки, то можно вывернуть на проселочную дорогу, а оттуда рукой подать до маленькой деревушки, где есть телефон, где у местных мужиков можно попросить бензина, чтобы заправить машину. Два часа пути и все Юлькины проблемы могли быть решены. Я не сказал ей об этом, потому что с первого взгляда захотел оставить рядом. И тем удивительнее, что все-таки в итоге отпустил, не попытавшись удержать.

В воздухе пахло летом, сосновой смолой и прошлогодними листьями. Так ярко, так сладко, что хочется вдыхать и вдыхать. Этот запах навсегда останется для меня лучшим антидепрессантом.

Я немного задержался у озера, присел на берегу, касаясь ладонью прохладной живой воды, и улыбнулся. Мне будет не хватать этих мелочей.

Из далека донесся грустный, протяжный вой. Это Бродский, вероломно запертый в доме, пытался вырваться на волю. Бедняга. Не ожидал он от меня такой подлости.

Не желая больше задерживаться и увязать в бесполезных сожалениях, я пошел дальше. Быстрым шагом, не оглядываясь, не останавливаясь. Вскоре вой затих и вокруг меня повисла тишина, только листья под ногами шуршали, да ветки тихо потрескивали. Казалось, что весь лес замер и наблюдает за мной. Прощается. Как и я.

К деревне я подошел, когда солнце уже стояло в зените.

Россыпь неказистых домов на пологом берегу, бескрайний луг с другой стороны, мирно пасущиеся коровы, и узкая, грунтовая дорога, убегающая вдаль. Красиво, но любоваться не было желания. Я порядком притомился, отмахав столько километров по жаре, да к тому же по дурости не взял с собой воды, поэтому направился прямиком к крайнему дому, стоявшему немного на отшибе от всех остальных.

Там жил Колян. Настоящий лесник. Тот самый, которому принадлежала старая избушка, а заодно и коза с волкодавом. Когда я облокотился на низкий забор, ко мне бросилась маленькая злобная шавка, тявкающая так, что в ушах звенело.

— Уймись, — цыкнул на нее сердито, после чего она удивленно замолчала, а потом и вовсе убралась восвояси.

— Молька, чего разоряешься? — послышался хриплый голос хозяина и тяжелые шаги. — а, это вы, Павел Андреевич. Нагостились?

— Нагостились.

Он неторопливо доковылял до ворот, отпер их и, широко распахнул одну створку, пригласил войти внутрь. Я протянул ему ключ от лесного бунгало:

— Там все в порядке. Коза в хлеву, Бродский в доме. В погребе осталась провизия, надо бы забрать, чтобы не пропала.

— Заберу. Вечером, как жара спадет, наведаюсь в свои владения.

Так странно, но я тоже привык считать эти владения своими. Головой тряхнул, чтобы отогнать глупые мысли.

— Обедать будете? — предложил дружелюбный хозяин.

— С удовольствием, — я не стал отказываться, — мне бы еще позвонить.

— Тогда, милости прошу в дом.

Пока хозяйка гремела кастрюлями на крохотной, неудобной кухне, лесник дал мне в руки свой телефон — древний, с продавленными кнопками и полустертыми цифрами.

— Лучше на крыльцо выйти, так сигнал сильнее.

Так я и поступил. Вышел на крыльцо, сел на деревянные чисто выметенные ступени и набрал номер своего незаменимого помощника.

— Гриш, здорово! Это я.

— Вот это поворот, — удивился он, но сразу просек в чем дело, — неужели, ты решил выйти из нирваны и вернуться к благам человечества?

— Да. Забери меня.

— Сегодня? — тон сразу стал деловым.

— Сейчас.

— Без проблем, — в трубке послышался шум и шаги, — выезжаю.

— Я в Антоновке.

— Найду.

Вот и все. Конец моей лесной жизни. Пора опять превращаться в городского обитателя и возвращаться к привычному распорядку. Теперь я этому даже рад. Перезагрузка прошла успешно.