Глава 9

Утром мне стало жарко. Мало того, что солнце настойчиво заглядывало в узкое окно, так я еще и пледом по уши накрылась. Вдобавок под боком лежала живая грелка.

Пашка!

Всю ночь проспала у него на груди, даже сквозь сон чувствую биение чужого сердца. Хотя почему чужого? Совсем не чужого, а очень даже родного.

Сладкие воспоминания событий вчерашнего вечера накатили, заставляя краснеть и счастливо улыбаться. Я подвинулась ближе к нему и уткнулась носом в жесткую бороду…на груди.

Борода на груди??? Это что-то новое.

Отодвинувшись, приоткрыла один глаз и обнаружила прямо перед собой огромную умиротворенную собачью морду.

Бродский! Сволочь! Опять ночью к нам в кровать просочился. Забрался под одеяло, сдвинул меня к краю, а Павла к стене, голову положил на подушку и преспокойно спал, тихо посапывая. С одной стороны я к нему жалась, а с другой — Павел обнимал. Вот устроился, нахал!

Стараясь не разбудить сладко спящих мужиков, я выбралась из кровати, и закусывая губы в тщетных попытках сдержать смех, стала одеваться.

Дровосек во сне заворочался, потом своей здоровенной лапищей нащупал собаку и бесцеремонно подтянул ее к себе. Бродский что-то проворчал, счастливо вздохнул и продолжил спать.

Боже, какие они милые, и как жаль, что у меня нет под рукой фотокамеры. Отличный бы получился снимок. Красивый, трогательный, а, главное, им потом можно было бы злостно шантажировать здоровяка.

Я представила себе эту картину, не удержалась и прыснула со смеху, тут же зажав себе рот руками, но было уже поздно. Волкодав проснулся, поднял с подушки косматую голову, посмотрел на меня мутным сонным взглядом, в знак приветствия вяло шевельнул хвостом и зевнул, демонстрируя внушительные зубы. Потом попробовал встать, но не тут-то было.

— Не возись, — сонно пробухтел Павел.

Пес снова попытался выбраться на волю, за что тут же был снова прижат сильной рукой к дивану.

— По жопе получишь, — пригрозил дровосек, все так же не разлепляя глаз.

Бродский беспомощно посмотрел сначала на меня, потом на хозяина и, попробовав притвориться змей, пополз к краю.

— Ю-ля, — протянул спящий бородач.

Псина вздохнула, обернулась к нему и, тихонько поскуливая, лизнула лицо.

Павел улыбнулся:

— Нарываешься.

Бродский, недолго думая, лизнул еще раз.

— Проказница.

— Еще какая, — хрюкнула я.

Услышав мой голос, Павел тут же открыл глаза. Изумленно уставился на волкодава, а тот воспользовавшись замешательством, еще раз смачно провел языком по заросшей щеке.

— Ах ты гад блохастый, — пророкотал Павел, норовя схватить пса за шкирку.

Косматая зверюга попыталась соскочить с дивана, но запуталась в одеяле и рухнула обратно, угодив прямиком на хозяина.

— Твою ж мать, — выдохнул тот.

Сколько эта псина весит? Килограмм восемьдесят? Не меньше. Бедный дровосек.

А еще более бедный диван! Такого зверского обрушения он вынести не смог, и, когда одна из ножек предательски подломилась, с грохотом завалился на бок. Пес скатился на пол, шустро вскочил на ноги и, улучив момент, бросился во двор, подальше от сердитого хозяина, а сам хозяин сидел, выпучив глаза и зачем-то прижимая к себе твердую, как камень, подушку.

Вот тут меня пробрало. Держать больше не было сил, поэтому засмеялась. Громко в голос, держась за бока и смахивая набежавшие слезы.

— Очень смешно, — смущенно проворчал Паша, — я, между прочим, собственного пса облапал, а думал, что это ты!

— Один-один, Пашенька, — промурлыкала я, вспомнив, как Бродский ко мне в кровать залез, и как я его с лесником перепутала. Правда Павлу в тот раз хватило деликатности, чтобы не смеяться надо мной, а мне вот не хватило, поэтому я продолжала веселиться.

Он откинул в сторону подушку и попытался встать, но этого не выдержала уже вторая ножка и тоже сломалась, да так удачно, что диван подскочил, треснул, и из обшивки вылезла ржавая пружина. Потом еще одна и еще.

Мужчина больше медлить не стал — проворно скатился с разваливающегося царского ложа и встал рядом со мной.

Мне было смешно и стыдно одновременно. Смешно — потому что утро выдалось веселым, а стыдно, потому что на дровосеке ничего кроме бороды не было.

— Все, хана дивану, — с наигранной скорбью в голосе я подвела неутешительный итог. — старик не выдержал нашей буйной ночи. Придется покупать новый. Покрепче, чтобы троих запросто выдержал.

— Юль, хватит ржать!

— Я пытаюсь, но не выходит.

— А если так? — сгреб в охапку и поцеловал так, что искры из глаз посыпались, а смех тут же сошел на нет. — Все еще смешно?

— Уже нет, — встав на цыпочки, потянулась к нему, требуя продолжения, — но надо убедиться.

— Плутовка.

— Ворчун.

Отвечая на его поцелуи, я поняла, что вот это странное утро — это самое лучшее утро за последние годы. Даже не так, не за годы, а за всю мою жизнь.

Я чувствовала себя настолько живой и счастливой, что даже не верилось, что такое бывает.

И все это благодаря дровосеку.

* * *

Хорошо, что тараканы у меня в голове наконец заткнулись и прекратили доставать своим советами на тему «правильно-неправильно».

Два взрослых человека пришли к тому, что им это надо. Все. Точка. Какое может быть неправильно? И какая разница, что будет потом, если здесь и сейчас им обоим хорошо?

На этом с самокопанием я решил завязать и полностью переключился на Юльку, потому что она была здесь, рядом, и у меня от нее просто крышу срывало. Я как прыщавый юнец, впервые дорвавшийся до чужого тела — чем больше прикасался, тем больше хотелось. И дело не только в сексе. Каждый день с ней превращался в праздник, хотелось улыбаться, просто так без повода, болтать, о чем угодно, хоть о грибах, хоть о глобальном потеплении. Все равно, лишь бы с ней, лишь бы рядом.

Просыпался, чувствуя ее тепло у себя под боком, и засыпал, ни на миг не отпуская от себя. Чертов собственник. Маньяк бородатый. Так в шутку называла меня Юля, когда я закидывал ее на плечо и уносил в дом, а она вопила и смеялась как ненормальная, пытаясь вырваться из моих рук.

Я уже и забыл, что можно так дурачиться и выпускать на волю своего внутреннего ребенка, даже если ты уже давным-давно солидный дядька с тяжелым характером и строго распланированной жизнью. Так здорово быть просто самим собой, без ярлыков, выдуманных обязанностей и суеты, найти время для себя и своих слабостей, позволить себе просто жить, и не бояться, что отстанешь от лидеров в нескончаемой гонке.

И чем больше я погружался в эту счастливую, безмятежную жизнь, тем меньше мне хотелось возвращаться обратно, к привычному распорядку.

Я готов остаться в этой глуши насовсем, если она останется тоже. И плевать на все, что осталось дома, на работу. Я словно на яву видел нашу совместную жизнь: утром встали, дела переделали, потом отдыхаем. Вокруг нас суетятся коза, собака и, возможно, пара-тройка детей. У меня борода, у Юли коса до пояса. И все счастливы.

Проклятье, похоже, что я уже счастлив.

Недоверчиво прислушался к себе, к своему внутреннему миру, пытаясь найти подвох, и не нашел. Действительно счастлив. Спокоен, как удав, в груди тепло, и все проблемы кажутся чем-то далеким и незначимым. Все что на самом деле было важно уже находилось здесь, рядом со мной, во мне самом…

— Паш!!! — раздался дикий вопль с улицы, разогнавший мою философскую задумчивость.

Топот, грохот на крыльце, как будто кто-то не очень ловкий споткнулся и едва не повалился навзничь, а потом в дом ворвалась Юлька. Вся взлохмаченная, раскрасневшаяся, запыхавшаяся, с дурным блеском в глазах и лопухом в руках.

— Чего шумишь?

— Я не уверена, но мне кажется, что твоя поганая коза сбежала, — девушка озабочено развела руками.

— С чего ты взяла? — я лишь лениво усмехнулся, любуясь румянцем на ее щеках.

Агриппина — дама серьезная, от дома ни на шаг. Хозяин ее никогда не привязывал, да и я тоже такой практики не завел — не за чем было. Она вечно шлялась где-то рядом и исправно приходила пожрать, попить и просто проверить не происходит ли что-то важное без ее козьего ведома.

— Я нашла большой лопух, — она подняла огромный, как зонт лист, — хотела ей скормить.

— Решила подмазаться? — я рассмеялся, а Юля смущенно улыбнулась:

— Пытаюсь растопить ее суровую козью душу, — потом спохватилась и торопливо продолжила, — так вот. Угостить хотела, а ее и нет нигде.

— Не может быть. Сидит где-нибудь в кустах и подло за тобой подглядывает.

— Думаешь? — Юлька нахмурилась.

— Уверен. Или вообще за тобой попятам вокруг дома ходила, поэтому ты ее и не нашла.

Девушка с сомнением закусила губу, задумчиво оглянулась через плечо и снова вышла на улицу.

— Пипа! — раздался громкий крик.

— Пипа! — еще один крик уже на другой стороне дома.

— Пипа! — вопль на опушке.

Так ведь и голос сорвать можно. Я поднялся из-за стола и тоже вышел на улицу, где из стороны в сторону металась защитница убогих и рогатых.

— Паш, нет ее нигде! Я всюду посмотрела, — Юля действительно переживала несмотря на то, что ей не раз прилетало от своенравной козы. — Скоро ливень начнется.

Небо впрямь затянуло рыхлыми серыми тучами, и редкие капли уже падали на траву.

— Так, все, хватит суетиться. Тут нужен грамотный подход. Ты иди в эту сторону, а я в ту. Встретимся на другой стороне дома.

— Хорошо, — девушка с готовностью развернулась и быстро пошла прочь, а я как дурак еще стоял и смотрел ей вслед, радуясь тому, что моя футболка не скрывает длинных загорелых ног. Давно я ее что-то в дом не затаскивал. Вот сейчас козу-дерезу найдем, и точно затащу.

И правда маньяк бородатый.

Через минуту мы встретились позади дома. Козы между нами не обнаружилось.

— Я же говорю нет ее, — не унималась Юля и снова завопила изо всей мочи, — Пипа! Пипенция!!!

— Да погоди ты орать. Сейчас найдем, — отмахнулся я, — она просто вредничает. Скоро жрать захочет и придет.

— А если не придет, — в голубых глазах светилось искреннее волнение, — что, если ее кто-то украл?

— Кто? Медведь разве что.

— Не смешно, — руки в бока уперла и посмотрела на меня, как строгая учительница. — Надо ее найти!

— Ладно, сдаюсь, — я поднял руки кверху и рассмеялся. — Давай искать.

Ничуть не сомневаясь, что рогатая поганка где-то поблизости, я пошел по любимым козьим местам. Через кусты пролез, в которых она часто отдыхала, потом за поленницей проверил, на всякий пожарный еще раз заглянул в хлев.

И чем дольше длились поиски, тем меньше хотелось улыбаться, потому что Агриппины действительно нигде не было.

Она словно сквозь землю провалилась.

* * *

— Агриппина! — орал я.

— Пипа! — голосила Юля.

Сверху уже сыпал во всю дождь, грозя перерасти в настоящий ливень, откуда-то издали доносились пока еще невнятные громовые раскаты, а по темному небосводу то и дело проскакивали огненные росчерки молний.

Куда подевалась эта проклятая коза? Мы облазили все вокруг дома — каждый куст, каждый закуток, каждую кочку. Скотины нигде не было, и я уже сам носился из стороны в сторону и орал, не зная, что делать. Внезапно стало очевидно, что коза мне дорога, и я чертовски боюсь, как бы с ней ничего не случилось.

— Куда она запропастилась? — простонала Юля, в очередной раз оказавшись поблизости. Одежда на ней промокла, волосы прилипли к лицу, а в глазах слезы стояли.

— Понятия не имею, — беспомощно озирался по сторонам, жалея о том, что я не настоящий лесник, и не умею находить следы.

— Может Бродский поможет?

Я очень в этом сомневался. Пес беспечен, труслив и глуп, и вряд ли представлял, что такое идти по следу, но на всякий случай позвал его.

— Бро, ко мне!

Псина сидела на крыльце под козырьком, недовольно хмурилась, и явно не горела желанием выходить под дождь.

— Иди сюда, морда лохматая, — позвал его еще раз. В ответ он только хвостом их стороны в сторону махнул, дескать слышу, но не пойду.

Тут вперед выступила Юлька:

— Бродский, где Пипа?! — отрывисто гаркнула она.

Волкодав встрепенулся, поднял уши.

— Где Агриппина?

Пес поднялся на ноги и взволнованно осмотрелся по сторонам.

— Где Пипа? — Юля продолжала его накручивать, — Ищи Пипу.

Кобель выскочил под дождь и бросился к козьему хлеву. Никого там не обнаружив, выскочил обратно и забегал по двору тихо поскуливая.

— Молодец, — похвалил девушку за находчивость и тоже принялся раззадоривать пса, отчаянно возящего носом по траве.

Наконец он вскинул голову, прислушался, а потом с громким лаем бросился за дом. Мы следом за ним. Вывернув из-за угла, я только успел заметить, как серый хвост мелькнул среди деревьев.

Дождь уже хлестал изо всех сил, укрывая все вокруг мутным занавесом, небо так хмурилось, что казалось, будто уже вечер, а мы бежали за собакой, продираясь через заросли крапивы, через валежник, скользя на сырой траве.

— Ох, — Юля растянулась на кочке.

Я помогал подниматься и одновременно вслушивался в собачий лай, боясь потерять ориентир, и наконец среди шума дождя и раскатов грома услышал слабое блеяние.

— Она там! — схватил девушку за руку и потащил за собой, так что она едва успевала переставлять ноги, — я ее слышал.

Я не видел Бродского, но слышал, как он надрывался где-то совсем близко.

— Вон он, — Юля махнула туда, где среди стволов маячил серый бок.

Когда мы подбежали к волкодаву, то он припал на передние лапы и лаял, опустив морду в узкую расселину.

— Пипа! — Юля плюхнулась на колени и нагнулась над дырой. Я едва успел ее поймать за шиворот и остановить.

Дожди размыли почву, края обвалились и образовалась глубокая промоина, куда и свалилась несчастная коза. На дне скопилась вода, покрывая животное почти до спины. Все стенки ямы были исполосованы длинными бороздами от копыт — коза пыталась выбраться, но не смогла, скользила и падала обратно. И так раз за разом, пока силы ее не покинули.

— Что за нелегкая тебя сюда занесла? — гаркнул на нее и скатился в дыру, оказавшись в воде выше, чем по колено. Под ногами хлюпала засасывающая жижа, сверху лило как из ведра, Бродский продолжал заливаться. Форменный бедлам. Сама коза только измученно мекнула и продолжала стоять, обессиленно опустив уши. Сдалась. Если бы мы не пришли — она бы тут и померла.

— Сейчас мы тебя вытащим, — я обхватил ее поперек туловища и поднял, подталкивая к краю обвала.

Сверху уже тянула руки Юля. Подхватила несчастную животину и надсадным стоном вытянула ее наверх, а я сам, пару раз поскользнувшись на жирной сырой земле, выбрался следом.

Спасенная коза лежала на земле и тяжело дышала, Бродский вылизывал ее несчастную морду, а Юля сидела на земле и почему-то плакала.

— Ты чего? — помог ей подняться.

Она только головой покачала и продолжила реветь, уткнувшись мне носом в грудь.

— Все хорошо. Мы ее нашли, — я гладил ее по мокрым волосам, обнимал, как маленькую, а она лишь всхлипывала и цеплялась за меня, как пиявка.

Тем временем ливень продолжался.

Тугие струи нещадно лупили по листьям, пригибая ветви к земле, небо озарялось нескончаемой чредой вспышек, а гром, казалось, не замолкал ни на секунду — раскат за раскатом, прибирал до самых костей, отзываясь в каждой клеточке.

А мы продолжали стоять, не разжимая объятий.

— Я такая дурочка, — смущенно пролепетала Юля, когда смогла справиться с рыданиями, и попыталась вытереть слезы ладонью. Осознав, что это капли дождя катятся по щекам — она опустила руки и улыбнулась.

Я опустился рядом с козой и потрепал ее по грязному загривку:

— Ну ты дала, рогатая. Мы тебя по всему лесу искали, — потом похлопал по жилистому боку волкодава, — Бродский, молодец. Всех спас.

Он так обрадовался похвале, что начал прыгать и скакать, едва не повалив меня на землю. Агриппина даже не сделала попытки поддеть его рогом, а только прикрыла глаза и облегченно вздохнула. На всякий случай проверил ее конечности, и убедившись, что ничего не сломано, заставил подняться на ноги.

Пипа пошатнулась, по-кошачьи отряхнулась, от чего комья грязи полетели во все стороны, заляпав и меня, и Юлю, и счастливого Бродского. Потом тихо вякнула и поковыляла обратно, в сторону дома.

* * *

Обратно мы шли долго. Торопиться уже бессмысленно — промокли до нитки, поэтому даже не пытались укрыться под кронами и смело шагали по лужам, притаившимся в траве. Что-то говорить тоже не было смысла — шум дождя и раскаты грома перекрывали все остальное.

Да и не хотелось говорить. Мы просто шли. Не торопясь. Будто решили солнечным деньком прогуляться в парке. Я держал Юлю за руку, и чувствовал, что ее до сих пор немного потряхивало, но она улыбалась.

Мы были грязными, сырыми, измученными бегом по лесу, но такие счастливыми, что невозможно словами не передать. Не знаю как, но это глупое маленькое приключение сделало нас еще ближе. Будто мы какой-то рубеж прошли, после которого уже язык не поворачивался сказать, что у нас с ней все «просто так».

Виновница приключения маячила впереди. Ливень смыл с нее всю грязь, и она стала похожа на саму себя. Шла твердым шагом, сердито трясла головой, когда капли падали на уши и мекала, недовольно оглядываясь на нас. Будто это мы ее в лес затащи, и это ей пришлось спасать своих непутевых хозяев.

Что с нее взять. Коза и есть коза. Создание вредное и крайне неблагодарное.

Когда мы пришли к дому зверье тут же разбрелось по своим местам – коза в хлев, Бродский втиснулся под крыльцо, а мы направились в дом.

Я уже занес ногу чтобы ступить на крыльцо, как Юля вцепилась в меня и заставила обернуться.

— Чего?

Она молчала. Только смотрела на меня во все глаза, и от этого взгляда мурашки по коже побежали. Он будто проникал внутрь, в самое сердце. В то место куда раньше никому не было доступа.

— Ты чего? — я не узнавал свой голос. Глухой, будто через силу.

Юля улыбнулась, как-то скованно, даже немного испуганно, а потом шагнула ближе ко мне:

— Я так рада, что у меня закончился бензин.

Сначала я не понял, что она имела в виду, и даже хотел отпустить какую-то плоскую шуточку, но слова застряли в горле. В голубых глазах, которые казались прозрачными от дождя, светилось что-то такое, чему я не мог дать определения.

Она смотрела на меня так, будто открывалась вся, показывала саму себя подлинную, искреннюю. Ее взгляд говорил: вот она я, перед тобой. Без масок и прикрас. Настоящая.

Твоя.

Именно так. Моя. Несмотря ни на что, наплевав на условности и нелепую историю знакомства. Она просто отдавала себя в мои руки.

В груди заломило. Прямо за ребрами там, где бешено колотилось сердце.

Мне показалось, что она сейчас скажет что-то важное. Мне хотелось, чтобы она сказала.

Я не знал, что это за слова, но они повисли, между нами. Никто и звука не проронил, но они звенели, гудели, отголоском проходя по венам. Я чувствовал их кожей, чувствовал их в каплях дождя, видел во всполохах на небосводе.

Я шагнул к ней вплотную, пальцами приподнял подбородок и поцеловал.

У этого поцелуя был вкус дождя. Холодный, одновременно свежий и сладкий, дурманящий, как самое лучшее вино.

Юлины руки обвили мою шею, и когда я ее подхватил с земли, вынуждая обвить ногами мои бедра, с ее губ сорвался стон.

В дом мы так и не зашли. Прижав ее к шершавой стене, а в голове эхом продолжало стучать «моя».

— Ну ты как? — спросил у Юли утром, когда, разлепив глаза, мы не спешили вставать, а продолжали нежится в постели. 

За ночь дождь утих и теперь ласковое робкое солнце заглядывало к нам в окно, отбрасывая на стену причудливые блики.

— Все хорошо, — она поцеловала меня в губы и улеглась поудобнее на моем плече, — полночи мне снилось то, как я бегаю по лесу и ищу козу. Она у меня то в озере тонула, то в берлогу проваливалась, то в чаще застревала.

— Я тоже занимался спасательными операциями.

Славно почувствовав, что о ней говорят, завопила Агриппина.

— Надо вставать. Все равно не даст спокойно поваляться. Будет орать, пока не придем.

— Оголодала бедная.

— Оголодаешь после такого, — я хмыкнул. Вчера рогатое чудовище так измучилось, что, едва оказавшись в хлеву, повалилось на свою полку и заснуло, не дожидаясь кормёжки, — все. Подъем.

Я бодро встал с кровати и начал одеваться, а Юля продолжала лежать, подпирая щеку рукой и бесстыдно меня рассматривая.

— Если ты будешь так смотреть, то бедная коза помрет с голоду, пока мы оторвемся друг от друга.

— Ты что! Нельзя мучить бедняжку, — девушка серьезно погрозила мне пальцем, а потом медленно провела кончиком языка по губам.

Я завис. Впился в нее взглядом и завис, не в силах пошевелиться. А потом вдруг осознал, что уже сижу на кровати и целую сладкие губы.

— Что ты со мной делаешь? — выдохнул, когда смог хоть немного отстраниться.

— Ничего, — Юлька невинно захлопала глазками, а потом рассмеялась, — иди. А то надорвется оравши.

Скрепя сердце заставил себя выйти на кухню и принялся готовить козе комбикорм. Спустя пару минут рядом со мной появилась Юля с внезапным предложением:

— Давай я ее подою

— Думаешь, после вчерашнего спасения, она прониклась к тебе благодарностью и будет смиренно стоять, пока ты ее титьки мнешь

— Сомневаюсь, — голубые глаза весело сверкали, — но я все-таки хочу попробовать еще раз. Вдруг получится? Тогда смогу всем гордо говорить, что я дипломированная доярка, с опытом работы.

— Дурында, — сгреб ее в охапку и звонко поцеловал в макушку.

Негодующий вопль с улицы снова напомнил о том, что надо бы поторопиться.

Юля взяла кастрюльки и бодро пошагала в сторону хлева.