Глава 8

Грибами я насытилась. По уши. Настолько, что даже думать о них не хотелось.

Я чувствовала себя дурочкой. Махровой и неизлечимой. Это же надо, так замечтаться о прекрасной жизни, что сесть на муравейник, хорошенько посидеть, разозлив своей задницей кровожадное войско муравьев, а потом устроить забег со стриптизом. И все это на глазах у бородатого.

Молодец.

То-то дровосек порадовался. Наверное, смотрел на меня и диву давался, как все запущено. А самое обидное, что оправдаться нечем. Не скажешь же, что придавалась романтическим грезам с его участием? Не объяснишь же, что глупый мозг вдруг ни с того, ни с сего затопили ванильные фантазии, и я уже словно наяву видела, как мы идем с бородатым лесником рука об руку, тащим корзины и думаем о том, как бы насушить грибов на зиму?

А муравьи — сволочи.  Накусали так, что место, на котором обычно сидишь, щипало, пылало, и даже, по-моему, припухло. При каждом шаге неприятные ощущения усиливались.

Павел нес наш «улов», рядом весело скакал Бродский, взявшийся непонятно откуда, а я шагала следом, пытаясь незаметно ото всех потереть свой несчастный искусанный зад.

Вот дались мне эти грибы! Сейчас бы сидела на крылечки, отмахивалась бы от мух, комаров, да вредной козы, и никаких хлопот. Так ведь нет, приспичило сельской романтики: корзин, резиновых сапог, блуждания по лесу.

В общем, так и бухтела себе под нос, до тех самых пор, пока мы не вышли к домику. Причем совершенно не с той стороны, с которой заходили. Наверное, так и было задумано. Леснику виднее, он свои владения как пять пальцев знает.

Нас встретили вопли Агриппины, полные обиды и негодования. Павел утром не выпустил ее из хлева, опасаясь, что в наше отсутствие, она куда-нибудь уйдет, поэтому рогатая была вынуждена томиться в своем закутке.

— Не вопи, — произнес миролюбиво, распахивая деревянную дверцу, чтобы выпустить пленницу на волю.

Коза ломанулась наружу, сердито мекая себе под нос, как старая торговка на рынке, у которой три рубля увели. Мимо меня прошла с таким видом, будто решала забодать или нет, и я для надежности спряталась за спиной бородатого. Мало ли что ей в голову взбредет.

Вечно счастливый Бродский тут же растянулся возле крыльца, лениво вывалив язык на бок.

— Ну что Ю-юля, — усмехнулся хозяин, — теперь самое неприятное.

Я в недоумении уставилась на него, пытаясь понять куда он клонит. Павел, видя, что его тонкие намеки до меня не доходят, произнес прямо:

— Пойдем грибы чистить.

Точно, об этом-то я и забыла. Раньше, как в лес схожу, принесу корзинку и все, свободна, остальное — не мои проблемы. Сегодня так не удастся, бородач вряд ли согласиться все чистить сам.

— Хорошо, — покорно вздохнула и пошла в дом. Хотелось переодеться, попить и умыться, прежде чем приступать к повинности.

Из своего закутка я вышла минут через пятнадцать, и с удивлением обнаружила, что Павел уже сидит на крыльце и ловко орудует маленьким ножиком, счищая с грибов грязь, прелые листья, налипшие еловые иголки, разрезает шляпки и ножки, чтобы не пропустить червяков, а затем кидает в большое ведро с водой.

— Присоединяйся, — кивнул на место рядом с собой. Рядом уже лежал еще один нож, приготовленный специально для меня.

Делать нечего. Зубы сцепила и с тихим шипением аккуратно опустилась на деревянную ступеньку. Паша только покосился в мою сторону, но ничего не сказал.

Сидеть было неудобно. Больно. Жопень, пострадавшая во время вероломного нападения муравьев, протестовала против жесткого сиденья и вообще, требовала к себе очень нежного и бережного отношения. Я попыталась переместиться в одну сторону, в другую, сесть боком, подобрать под себя одну ногу. Все равно неудобно!

— Что ты все возишься? — как всегда невозмутимо поинтересовался дровосек.

— Ничего.

— Ничего? — посмотрел в упор, явно ожидая пояснений.

Глядя в его яркие, словно небо глаза я смутилась.

— Неудобно…это…как его…муравьи…сволочи, — пальцем указала на пострадавшую часть тела, — Вот.

Как ни странно, мою сумбурную речь Павел понял и спросил участливо:

— Болит?

— Не сильно. Скорее неприятно. Мне бы таблетку какую-нибудь волшебную, чтобы все мигом прошло.

— Таблеток у меня точно нет, — протянул он задумчиво, — зато есть баня.

— Баня?

— Да. От муравьиных укусов жар помогает, — произнес с сомнением, почесывая заросший подбородок, — наверное. По крайней мере, я такое слышал.

И замолчал.

И я молчала. Думала. Когда еще удастся попариться в бане с настоящим лесником? Какие шансы, что я еще раз попаду в такую заварушку?

Правильно, никакие. Поэтому:

— Давай баню, — произнесла решительно, чем удивила и себя, и его.

— Уверена? — даже гриб от неожиданности уронив.

— Абсолютно. Баню хочу. Погорячее. С веником!

Он не двинулся с места, только смотрел не отрываясь, будто сомневался и пытался что-то для себя решить.

А я вот все решила и больше не сомневалась.

* * *

День выдался насыщенным. Сначала грибы с муравейником, потом опять грибы, только уже сидя на крылечке, а потом баня.

Я в жизни не видела, как баню топят. Поэтому путалась у Павла под ногами в отчаянной попытке помочь. Мне очень хотелось быть полезной, но, по-моему, я только мешала. Поленце уронила, почти ему на ногу, ладно хоть увернуться успел. Потом ведро с водой опрокинула, пытаясь перелить в большой чан. В этот раз увернуться не успел, только крякнул и ведро отобрал, буркнув себе под нос «я сам». Потом я попыталась веники достать с чердака, едва с лестницы не навернулась. В результате Паша взял меня под локоть, оттащил в сторону, усадил на завалинку и строго произнес:

— Сиди здесь!

А как сидеть, когда попа болит? Мне наоборот проще двигаться. Но делать нечего. Села, сижу, дровосеку не мешаю. Без моей помощи, кстати, дело быстрее пошло. Он споро затопил, воды натаскал, веники запарил, а я только сидела и не скрывая любопытства шею вытягивала, пытаясь увидеть, что именно он делал.

Бродский с довольным видом лежал возле моих ног, а спустя некоторое время к нам и коза присоединилась. Подошла ко мне, принюхалась, а потом начала лизать мне коленки.

— Что ты делаешь? — завопила и попыталась ее оттолкнуть, — уйди!

Агриппина только проблеяла что-то под нос и дальше лизать. Все мои попытки прогнать ее успехом не увенчались. Видать коленки у меня действительно очень вкусные раз она так к ним присосалась, вернее прилизалась.

За этим занятием нас и застал дровосек:

— Она хочет меня сожрать, — сообщила трагическим голосом, в очередной раз безуспешно отталкивая упрямую козищу.

— Ты просто соленая, — широко улыбнулся бородач, — вот она и старается.

— То же мне лосиха нашлась, — пробурчала я, чувствуя смятение от того, как Пашин к моим коленкам прилип. Где-то под ложечкой засосало, и кровь в жилах запульсировала немного сильнее.

Павел тоже взгляд отвел и быстрым шагом направился в дом, а я смотрела ему вслед, не зная, что и думать.

Между нами искрило. Проскакивало в мимолетных прикосновениях и долгих, непростых взглядах, в шуме сердца и покалываниях на кончиках пальцев. Я это понимала, уверена, что и он прекрасно понимал.

Конечно понимал. Взрослый мужик. Меня удивляло только то, что в такой щекотливой ситуации он сдерживается. Вообще сама сдержанность. Ни флирта, ни заигрывания, никаких шагов на сближение.

Будто не уверен, что ему это надо. Может, я ему не нравлюсь?

Неправда. Нравлюсь. Еще как. Я это интуитивно чувствовала, во взгляде читала.

Может девственник? А что? Живет в лесу. Совсем один. Что-то я женщин поблизости не увидела.

От этой мысли я отмахнулась. Быть такого не могло. Он выглядит, как суровый леший, и уж точно не как робкий, ни разу не целованный цветочек.

Что тогда?

Не хочет обижать? Не хочет привязываться? Что?

Я терялась в догадках.

Даже о козе временно забыла. До тех самых пор, пока она не решила, что хватит лизать, пора грызть! Нижними зубами неприятно скребнула по коже и отскочила, когда я попыталась ей щелбан отвесить:

— Смотри у меня, — пригрозила ей пальцем.

Тем временем Павел вышел из дома, неся в руках какую-то тряпку.

— Большого полотенца нет, поэтому придется простыней вытираться, — произнес, будто извиняясь, и протянул мне сверток.

— А тебе?

— Я себе потом возьму, когда моя очередь придет.

— В смысле твоя очередь? — удивилась я.

— Сначала ты, потом я.

— Нет, так дело не пойдет.

— Ну хочешь, сначала я, потом ты.

— Так тоже не пойдет, — уперла руки в бока.

Павел на меня уставился в мрачном недоумении.

— Веником меня кто пороть будет, а? — грозно спросила у него, — у меня, между прочим, травма. Меня лечить надо!

Он все так же молча, смотрел на меня, и по выражению ярких глаз я никак не могла понять, что у него на уме. Наконец кивнул и тихо произнес:

— Хорошо. Будет тебе веник.

— А лечебная порка?

— И порка будет, — пообещал так сумрачно, что у меня мурашки по коже побежали.

* * *

Лес. Глушь непроходимая. Покосившаяся сторожка дровосека. Огромный бородатый мужик. Волкодав, размером с теленка. Связи нет. Вообще ни хрена нет. Но вместо того, чтобы размышлять, как бы поскорее выбраться из этой передряги, я радуюсь тому, что перед поездкой в другой город сделала эпиляцию, и мои ноги гладкие, как шелк. А бани этой несчастной жду прямо, как чуда, аж зубы от нетерпения сводит.

Вот что у меня в голове творится?

Надо сидеть, страдать, заламывать руки в тяжких муках, день и ночь бегать возле машины, ожидая залетного попутчика. А еще лучше взять посох и пешком отправиться на встречу судьбе, сбивая ноги в кровь и видом великомученика перенося все трудности, чтобы потом, опустив глаза, скромно сказать «это было сложно, но я справилась».

Вот вообще никакого желания так поступать. Мук нет. На машину я откровенно забила. Куда она денется-то? Пешком идти никуда не собираюсь. Да и строить из себя великомученицу нет смысла.

Мне и тут хорошо. По-настоящему хорошо. Безо всяких «но».

Я прекрасно себя чувствую в этой глуши, и даже, по-моему, счастлива, как бы нелепо это ни звучало. Природа, тишина, никакой суеты, свежий воздух и бородатый мужик, который мне очень нравится и на которого у меня коварные планы. Что еще надо для счастья? Даже комары и вредная коза не в состоянии омрачить моего настроения.

— Готова? — Павел появился на пороге дома.

— Конечно! — я тут же вскочила на ноги и ринулась к нему.

— Предупреждаю сразу, там жар адский. Можно пару часиков подождать, тогда будет легче.

— Жар полезен для здоровья, — глубокомысленно изрекла, а потом добавила, — тем более для такой сильно покусанной дамы.

— Как знаешь, — улыбнулся коварно, — мое дело — предупредить.

— Не бойся. Я не так слаба, как кажется на первый взгляд.

Наверное… Если честно, мое общение с русской баней закончилось давным-давно, подростковом возрасте, когда еще было к кому в деревню ездить. Оставалось только надеяться, что не отключусь от перегрева и не сварюсь заживо в этом огненном жерле вулкана.

Не позволив себе начать сомневаться, я выскочила из дома и побрела в сторону маленькой, неказистой баньки. В воздухе витал тот самый аромат из детства: растопленная баня, вечерний зной, луговые цветы. Все смешалось в яркий коктейль, который хотелось вдыхать полной грудью, прикрыв глаза и блаженно улыбаясь.

В самой бане пахло жаром и распаренными дубовыми вениками. Я торопливо скинула с себя пыльную, грязную одежду и замоталась в простынь, заботливо приготовленную хозяином, а спустя десять минут, появился и он сам. Какой-то чересчур собранный и хмурый, будто пытался решить проблему вселенского масштаба. Скользнул взглядом по моему банному прикиду и одобрительно кивнул. Я же старалась на него не пялиться, потому что…просто потому. Нельзя же иметь такой пресс! Это просто недопустимо! Ни при каких условиях! А грудь? А руки с перекатывающимися буграми мышц? Зачем простому леснику столько красотищи? У меня бывший парень часами в тренажерке зависал, так и близко к идеалу не приблизился — получились горы мышц и никакой звериной грации. А у Павла хоть отбавляй.

Черт. Я еще в саму баню не зашла, а мне уже жарко так, что не продохнешь.

Слюни подобрала и решительно двинулась в сторону двери, ведущей в помывочную.

— Погоди! — резко произнес дровосек, пытаясь меня остановить.

Поздно.

Ручку рванула на себя и дверь широким жестом распахнула.

— Твою мать! — в лицо ударил сырой жар.

Я аж отшатнулась, налетев на Пашку, подошедшего сзади. Наступила ему на ногу, а потом вообще чуть на пол не повалилась. Хорошо, что поймал. Плохо, что мозги почти отключились, когда своей пятерней за талию подхватил. Сердце оборвалось, а нимфоманка внутри меня мгновенно встрепенулась и была готова наброситься на бедолагу прямо здесь в предбаннике.

— Я предупреждал, — произнес скованно, тут же привел меня в горизонтальное положение и отступил на шаг, — можем подождать.

— Нет. Пойдем, — растеклась в ошалевшей улыбке и вовсе не от пекла.

Какие же у него сильные руки!

Он первым пошел внутрь, а я посеменила следом, не отрывая алчного взгляда от широкой спины. Подумать только! Заперлась с едва знакомым мужиком в баню посреди леса! Сказал бы мне кто об таком неделю назад, только бы у виска покрутила, а сейчас просто вне себя от предвкушения.

* * *

И вот как сохранить голову на плечах, когда вокруг творится не пойми что? Жар, пар, запах веника, шипение воды на камнях. Когда перед тобой на деревянной лавке лежит красное распаренное тело, отчаянно голосит, визжит, при этом ржет и требует сначала прекратить, а через секунду просит еще и сильнее.

У меня от выдержки почти ничего не осталось? Неужели не понимает?

На круглую задницу, прикрытую лишь черными маленькими труселями, прилип березовый лист, вызывая у меня болезненный спазм где-то в животе. То ли ниже, то ли выше желудка. Не разберешь. Я вообще весь превратился в один сплошной спазм. Судорога, мать ее.

Вообще не соображаю, что происходит. Такое чувство, что здравый смысл исчез, и остались одни рефлексы, на которых я выполнял Юлькины команды.

Интересно, если я этот проклятый прилипший листок попытаюсь убрать, она не посчитает это за домогательство? Наверное, лучше не трогать. И вовсе не из-за того, что она там по думает, а по причине собственного слабоволия. Стоит коснуться и, уверен, остатки мозгов раскрошатся и жалкими осколками упадут на пол, и тогда все, плакали мои жалкие потуги быть благородным рыцарем.

Хотя, кому на фиг эти рыцари сдались? Мне вообще показалось, что чертовка специально мою выдержку испытывала. Затащила в баню, заставила лупить себя веником. Нельзя же так! Мужики — народ нежный, ранимый. Чуть что и травма на всю жизнь.

Это я конечно преувеличивал. Специально себе голову всякой дурью забивал, чтобы отвлечься. Получалось из рук вон плохо.

— Все, — заголосила она и скатилась с полки, прижимая к груди простыню. – не могу больше.

Физиономия у нее была шальная — красная, потная, а волосы на макушке от жара свились в мелкие кудряшки

— Садист! — выдохнула она.

— Ты сама просила. И вообще я сдерживался, — с ухмылкой перехватил веник из одной руки в другую, — если бы захотел места на тебе живого не осталось бы.

— Да? — тут же встрепенулась она, — тогда давай продолжим. Я хочу познать всю мощь темного властелина. Гнев, так сказать, повелителя веников.

Я рассмеялся. С ней было просто и очень легко. Будто две частички пазла соединились, выдавая уютную картинку.

Снова в голове проскочила шальная мысль: а вдруг это судьба? И снова я эту мысль отмел. Ну какая судьба? Просто нелепая встреча посреди леса и нелепые маленькие приключения. Вот и все. Ах да, есть еще неуместное притяжение, которое легко объяснить тем, что она — привлекательная женщина, я — здоровый мужчина, и кроме нас здесь никого нет. Интимная обстановка в природном антураже.

Все просто.

И одновременно сложно.

Потому что спазм в животе не проходил, усиливался день ото дня, отзываясь нервной дрожью в каждой клеточке.

— Иди уж, экстремалка. С тебя хватит, — я махнул рукой в сторону двери из парной, — а то перегреешься, и придется мне всю ночь с тобой возиться.

Мне кажется, или фраза прозвучала как-то пошло? Глаза Юлькины хитро сверкнули, но спорить егоза не стала, а послушно побрела в помывочную.

Оставшись в гордом одиночестве, я тяжело опустился на гладкую скамью и призадумался, лениво похлопывая себя веником по колену и вспоминая темный березовый лист на светлой коже.

Ведь можно было протянуть руку и убрать. Или не убирать, а просто прикоснуться, и тогда бы… Черт, давно ли я превратился в робкого девственника, никак не решающегося сделать первый шаг? Почему именно с ней стоп-кран работает на полную?

Боюсь обидеть? Или, наоборот, увязнуть так, что уже не выкарабкаешься? Почему-то казалось, что если все-таки протянуть руку, то обратно дороги не будет. Не для нас. И я не уверен, что нам это нужно

Трындец, вот это я заморочился. Философ хренов.

Лучше попарюсь.

Когда я выбрался из парной, Юлька уже ушла. Странное сожаление сжало сердце как когтями, но я отогнал его и потянулся за мочалкой, надеясь смыть с себя не только пыль и пот, но и бестолковые мысли.

— Чайку? — ласково спросила Юля, едва я переступил порог дома.

На столе стоял чайник, сухое печенье в вазочке, которую она неизвестно где откопала, две кружки.

— С удовольствием.

Моя невыносимая гостья растеклась в счастливой улыбке и принялась разливать по чашкам вонючий чай. Я его терпеть не мог, но другого не было — Гриша в последний свой приезд забыл привести что-нибудь стоящее, поэтому приходилось лакать этот настой ссаного веника. Правда из ее рук я был готов принять что угодно: хоть отраву, хоть навоз.

При мыслях о чае и забывчивом Грише я пригорюнился. Когда он снова появится? Через три дня? Или пять? И что тогда? Заберет у меня Юльку, и я больше никогда не увижу этих шальных глаз, потому что отпущу и не стану искать?

Наверное, действительно не стану.

Всего три дня.

Черт. Джентльменом становилось быть все труднее.

* * *

Все равно ты никуда не денешься, свирепый бородач!

Если бы не жарища эта адская, я бы продолжила свою диверсионную работу. Продолжила бы доводить бедного лесника, который с чего-то решил быть правильным и сдержанным. На самом деле это не так! Я же видела, КАК он смотрел! У меня от этого взгляда внутри все плавилось, а с наружи полыхало. Мало того, что видела, еще и чувствовала: каждый взгляд, как прикосновение.

Мне не хотелось с ним флиртовать, не хотелось хлопать глазками и хихикать, как малолетняя дурочка над несмешными шутками. Мне не хотелось ничего искусственного. Почему-то именно здесь, в лесу остро накрыло желание быть самой собой, без игр, без притворства, без того, чем обычно прикрываются люди, общаясь друг с другом.

Просто я, просто мои чувства, мои желания.

Здесь все по-настоящему.

К сожалению, все-таки пришлось выйти из бани. Дровосек меня так веником отходил, что вся кожа горела, а жар пробрал до самых костей. Наверное, еще пять минут, и я бы повалилась на пол, как варёная рыба. Но все равно было здорово. Меня переполнял какой-то детский восторг и азарт. Голосила от души, смеялась и радовалась, как ребенок, дорвавшийся до каруселей. Так здорово, когда не надо притворяться, не надо строить из себя царицу Египетскую, а можно просто быть Юлькой.

К тому же после бани действительно полегчало. Муравьиная отрава не выдержала атаки веником и сдалась, наконец, мою бедную искусанную попу перестало щипать и колоть,

Пашка остался в парной, а я быстро намылилась, смылась и поспешила на улицу. После такого испытания жаркий летний ветер показался мне прохладным бризом. Я закрыла глаза, запрокинула голову к небу и просто стояла, наслаждаясь вот этим всем: лесом, ветром, травой, запахом солнца…чьим-то шершавым языком на своей коже.

Агриппина, воспользовавшись моей слабостью, вероломно подкралась и лизнула коленку.

— Отстань ты от меня! — я отскочила в сторону. Не хватало еще, чтобы она меня измуслякала. Я чиста как младенец, и хочу такой и остаться!

К счастью, вкус чистой коленки, после того как ее натерли дегтярным мылом, козе не понравился. Она громко фыркнула, а потом смешно подняла верхнюю губу, обнажая желтые кривые зубы.

— И нечего тут морду кривить! То же мне королева!  — я погрозила ей пальцем, а потом быстро ретировалась, не желая подставляться под острые рога. Нельзя портить такое хорошее настроение бессмысленной борьбой с этой своенравной скотиной.

Очень хотелось пить. Я подчерпнула ковшиком воду из ведра и с удовольствием сделала несколько больших глотков, прохладные капли стекли по подбородку и сорвались на пол. Не то.

Надо заварить чай!

Я тут же загорелась идеей побаловать дровосека чаем с печеньем. Конечно, больше подошел бы другой сорт благородного напитка, от которого бы не несло за километр веником, а вместо сухого печенья — варенье из крыжовника, но, к сожалению, больше в этой хибаре ничего не было.

К тому моменту, когда красный, распаренный Павел зашел в дом, у меня уже все было готово. Я пригласила его за стол, стараясь особо не пялиться, но взгляд то и дело притягивался то к сильным рукам, то к широким плечам, то к сырой взлохмаченной шевелюре.

Хотелось прикоснуться, но каждый раз, как наши взгляды пересекались, я отворачивалась, заливаясь смущенным румянцем, при этом сердце грохотало так, что едва собственные мысли слышать могла. Впрочем, мыслей особо и не было, кроме одной. Мне до дрожи в коленях хотелось, чтобы он сделал первый шаг, порвал тот тонкий пульсирующий барьер, что разделял нас. Я так сильно об этом мечтала, и проклинала собственную робость, которая мешала мне самой это сделать.

Как глупо, по-детски, но в то же время тонко и на грани.

Под наплывом эмоций я рассказывала о себе, своих увлечениях, работе, мечтах, а Павел в основном молчал. Слушал меня внимательно, смотрел, чуть склонив голову, а яркие, словно небо глаза, без отрыва следили за мной, ловили каждый жест, впитывали, прожигали.

Я только поражалась тому, насколько не болтлив мой лесной собеседник. Мне даже показалось, что он смущается из-за того, что на фоне меня ему нечего рассказать. Каждый день в глуши похож на предыдущий. Откуда здесь взять истории? Разве что на медведя наткнешься случайно или девицу на дороге найдешь.

Я очень надеялась, что он не станет из-за этого печалиться, зажиматься. Мне плевать, что он простой мужик из глубинки. Еще никогда в жизни у меня так сердце не замирало при общении с мужчиной. Словно и не билось, а густую патоку перекачивало.

Впрочем, Павел был не так уж и дремуч, как могло показаться на первый взгляд. Меня поразила его начитанность, учитывая, что в хижине не заметила ни одной книги. Правда удивление свое я спрятала и не стала лишних вопросов задавать, чтобы не обидеть своей бестактностью. Зачем спрашивать всякие глупости, когда и так все хорошо? Я просто наслаждалась.

После бани и горячего чая меня так разморило, что не было сил даже рукой пошевелить. Я поняла, что если не лягу прямо сейчас, то свалюсь под стол и просплю там всю ночь, сладко причмокивая.

— Пойду спать, — промямлила, едва успев спрятать зевок в кулаке.

Паша пристально на меня посмотрел, будто хотел что-то сказать, но так и не сказал. У него потемнели глаза, и в них появилось что-то новое, глубинное, не поддающее описанию. Что-то от чего голова кружилась, и в животе горячий вихрь разрастался.

— Спокойной ночи, — произнес он, и я едва не застонала, потому что хотела услышать совсем другое.

— Спасибо. И тебе тоже. Ну я пойду?

Не смей меня отпускать!

— Иди, — Павел кивнул и уставился на чаинки в своей кружке.

Я медленно развернулась и на ватных ногах побрела в свою комнату. Внутри все билось и трепетало, требуя выхода, и мне пришлось приложить не мало усилий, чтобы достойно уйти. Зато, когда с тяжелым вздохом опустилась на диван, меня накрыло. Затрясло, будто от холода. В полнейшем изнеможении повалилась на подушку и, уставившись в потолок, попыталась совладать с ураганом внутри.

Не получилось.

Особенно когда услышала быстрые шаги в свою сторону.

На пороге появился Павел.

Остановился на мгновение, глядя на меня так, будто готов съесть всю целиком, а потом решительно шагнул ко мне.

Наконец-то…

* * *

— К черту все, — прошипел дровосек, притягивая меня к себе так, будто во мне весу было, не больше чем в кошке. Я даже ахнуть не успела, как его губы накрыли жадным поцелуем мои. Борода щекотала и кололась, но у меня даже мысли не возникло отодвинуться, наоборот, вперед подалась, руками мощную шею обвила, прижалась к нему всем телом.

Сердце зашлось от восторга. Наконец-то у дровосека отказали тормоза! Спасибо баньке, грибам, муравьям и вообще всем, кто поспособствовал этому моменту.

Наконец я смогла сделать то, о чем мечтала уже несколько дней — прикоснулась ладонями к широкой груди. Торопливо, словно опасаясь, что он передумает и отстранится, пробежалась пальцами по плечам, каменному прессу, по рукам. Совершенство. Хотелось его трогать и трогать, везде, без остановки. Каждое прикосновение — как огнем по коже. Жарко, остро, на грани боли, дурманом по венам, выжигая остатки здравого смысла. Хотя какой здравый смысл? Голые инстинкты!

Он больше ничего не говорил, не спрашивал. Я тоже молчала. Вместо нас говорили наши тела, наши прикосновения. Остальное растворилось и потеряло свои краски, имели значение только мы с Павлом. Все остальное — тлен.

Я почти ничего не понимала. Где я, что я, зачем я. Неважно.

Лишь краем сознания зацепилась за то, как жалобно скрипнул старый диван, когда мы на него опустились, ни на миг не разжимая объятий, не отрываясь друг от друга. Одежда в сторону, губы на моей коже, тихий стон, переходящий в крик.

А потом весь мир превратился в калейдоскоп ощущений, когда перед глазами золотые искры, и каждый вздох на разрыв, через силу.

В руках большого сильного мужчины я чувствовала себя маленькой, хрупкой, как тростинка, которая сломается, стоил лишь надавить посильнее. Но Павел не давил. Наоборот, каждое его прикосновение, каждый поцелуй, каждое движение давали упоительное ощущение заботы, защищенности, той самой настоящей мужской, немного суровой нежности, которая нужна каждой из нас.

В его руках я то взлетала к ледяным звездам, то падала в раскаленную пропасть. Я была жадной! Мне хотелось все больше и больше, и каждая остановка, как изощренная пытка, лишающая последних крупиц воли.

Я мечтала только об одном — чтобы это не заканчивалось никогда.

…После первого раза, мы как два взопревших кролика чуть ли на перегонки побежали к ведру с водой, глупо смеясь и вырывая друг у друга ковшик, напились до отвала, а потом вышли на крыльцо, чтобы немного подышать свежим воздухом.

…После второго раз Павел галопом поскакал доить козу, которая стояла возле окна и самозабвенно орала, пытаясь обломать нам настрой. Секс под козий аккомпанемент показался даже интереснее. По крайней мере мне.

…Третий раз был уже в потемках, неторопливый, нежный, наполненный сладкой истомой.

Наверное, мы бы могли заниматься этим всю ночь, но поход в лес, баня и избыток эмоций сложились в единое целое, придавили, лишая последних сил и настойчиво сталкивая в царство сна.

Павел улегся на спину, а я удобно устроилась на его широченной груди, а потом еще и ногу на него закинула, а он кончиками пальцев неспешно гладил меня по плечу. Под ухом шумно билось выносливое сердце, и под этот звук я начала засыпать, чувствуя чебя самой счастливой женщиной в мире.

Много ли мне надо? Оказывается нет. Лишь чуточку ласки и внимания от сурового лесника.

Я ведь всерьез опасалась, что он и дальше будет вести себя, как тысячелетний айсберг, и тем приятнее было узнать, что темперамент у мужика огненный, просто он привык его прятать. Привык все свои эмоции держать под жестким контролем. Зачем? Ладно бы он в бизнес-кругах вращался, там без покерфейса никуда, но здесь! В лесу! Зачем что-то прятать и скрывать? Ведь так здорово быть свободным от условностей, быть настоящим, оставив все маски где-то там, в другой жизни.

Хоть я и не могла понять, зачем Павлу столько блоков, но радость от этого не уменьшалась. То притяжение, что неожиданно зародилось между двумя людьми, случайно встретившимися в сердце леса, смогло пробить не только его панцирь сдержанности, но и мой. Я тоже отбросила все ненужное и просто выбрала его.

И ни о чем не жалела. Хотя случайные связи — это не мое, и совместного будущего у нас нет, я все равно не жалела. Наоборот, в душе такое умиротворение наступило, будто сделала самый важный шаг в своей жизни.

Сил разлепить глаза у меня уже не было, поэтому я легко прижалась губами к теплой коже, подарив ему короткий благодарный поцелуй.

— Спи, Юль, — он чмокнул меня в макушку, и чуть сильнее прижал меня к себе, — спи.

— Спокойной ночи, Паш, — едва слышно прошелестела, и провалилась в дрему.

Но всю ночь, даже сквозь сон, я чувствовала, что не одна, чувствовала, что он рядом со мной, и от этого все сны были светлыми и радостными.