Глава 6

Итак, очередное утро. Я приоткрыла один глаз, в надежде увидеть свою спальню, свою родную кровать, но не тут-то было. Избушка на курьих ножках оказалась на месте, как и все остальное — в дверь, жалобно поскуливая, скребся пес, от которого я в этот раз предусмотрительно закрылась, за окном радостно блеяла коза, и откуда-то издали доносился стук топора. Сколько можно рубить? Он так весь лес изведет. Дровосек ненасытный!

Настроение, как ни странно, было приподнятым. Наверное, мне просто надоело страдать и переживать по поводу всей этой странной ситуации. Оставалось, как в анекдоте — расслабиться и получать удовольствие. Если разобраться, то все не так уж и плохо. Я давно мечтала выбраться на отдых куда-нибудь к морю, подышать воздухом, позагорать, пофлиртовать с загорелым мачо, и хоть немного отвлечься от проблем. Поставить суматошную жизнь на паузу, остановиться и просто посмотреть по сторонам.

Пожалуйста! Мечты сбываются! Остановилась, так остановилась.

Здесь, конечно, моря нет, зато озеро красивое, и воздуха навалом, и загорать можно. А вместо загорелого мачо — здоровенный, бородатый, дикий на вид лесник.

Ну не прелесть ли?

Он вчера так трогательно отворачивался, пока я выходила из воды, что стоило огромных усилий не смеяться. Еле сдержалась. Вдруг у него нежная ранимая душа, и он обидится? Я, между прочим, ему очень благодарна, за то, что взял с собой. Это настоящее блаженство — почувствовать, как прохладная вода касается разгоряченной кожи, смывает пыль, пот. Ммммм.

Где еще такой отдых найдешь? А такого хозяина?

Комнату выделил, футболку с барского плеча пожаловал, да еще и кормит! И гаденьким чаем с сухим печенье угощает! И вообще, мужик хоть куда! Я, кстати, на него вчера тоже исподтишка посматривала. Такой гарный деревенский хлопец в пестрых семейниках. У меня дед такие очень любил и уважал за свободу и натуральные материалы. В общем, труселя — огонь.

Зато какие у него плечи! А руки! А спина? По ней запросто анатомию изучать можно. А пресс!!! Я такие скульптурно прорисованные косые мышцы видела только в рекламе мужского белья.

Так что свежая озерная вода оказалась весьма кстати, помогла не только грязь смыть, но и девичий пыл поубавить.

Хотя…

Сколько мне тут еще торчать? Неделю? Целую неделю в лесу, вдали от всех с обладателем самого красивого пресса, из всех, что я видела в своей жизни? Да это просто готовый сюжет для немецкого фильма для взрослых! Эта неудавшаяся поездка может стать приключением, о котором никогда никому не расскажешь, потому что стыдно, но и забыть не сможешь, потому что такое не забывают.

Борода только эта рыжая немного смущает. Мне всегда нравились гладко выбритые мужчины, после поцелуя с которыми не покрываешься красными пятнами, и не чешешься, как лишайная.

Так. Стоп! Какие еще поцелуи? Я даже смутилась от собственных мыслей. Это на меня воздух местный так подействовал, что всякая дурь в голову лезть начала.

Хотя…

Что он там говорил про баню?

Что-то слишком много «хотя» с утра пораньше.

С дивана в этот раз вскочила бодро. Зевнула. Потянулась, одергивая задравшуюся мужскую широкую футболку, и осторожно приоткрыла дверь. Бродский тут же сунул нос в прихлоп и, радостно молотя хвостом из стороны в сторону, бросился ко мне.

— Стой! Остановись! Успокойся, безумная ты собака! — отпихивала от себя волкодава, норовившего облизать все, до чего дотянется языком. — Да прекрати же ты!

Он был так рад, что плевать хотел на мои вопли. Прыгал, подскакивал, кружился вокруг, едва с ног не сбивая, а потом заскочил на диван и блаженно плюхнулся на подушку, тихо поскуливая от избытка чувств.

— Чудовище! — хмыкнула я, потрепав его по жесткой холке и вышла из комнаты.

Первым делом надо переодеться. Футболка — это хорошо, но своя одежда привычнее. Мурлыкая себе под нос веселый мотивчик я вышла на крыльцо и обомлела.

Моя любимая юбка исчезла.

На перилах, где ее вчера оставляла — нет. У крыльца — нет. Весь двор осмотрела — тоже нет. Ветром что ли унесло?

Тут из-за угла, пощелкивая коленками, неспешно вышла Агриппина, и мне показалось, что у нее что-то синее возле морды мелькнуло. Присмотрелась. Так и есть! Юбку мою жует! Изо рта только конец свисает.

— Ах ты зараза! — бросилась к ней со всех ног.

Коза остановилась. Уши торчком, хвост кверху, в глазах удивление, дескать чего это ненормальная вопит.

— А ну иди сюда! — гаркнула во весь голос.

Тут рогатая гадина развернулась, подскочила, и подрапала от меня, взбрыкивая задними копытами. Весело так подрапала, вприпрыжку, наверное, решив, что с ней хотят поиграть.

Мне было не до игр, и не до шуток, поэтому помчалась за ней, охая и причитая, когда ноги на что-то жесткое наступали — тапки-то я так и не потрудилась одеть.

— Отдай!

Она скакала дальше, ее куцый хвостик задорно торчал кверху, а синяя тряпка эффектно развивалась по ветру.

— Стой! Агриппина! Пипа! Пипенция! — голосила на разные лады, спотыкаясь и чуть не падая.

Наконец мне удалось ее настигнуть. Ухватилась за ребристые рога и затормозила, вынуждая ее остановиться. Коза попыталась вывернуться, но я уже успела ухватить край тряпки и, резко дёрнув, вытащила ее из рта.

— Ё-мое, — протянула, рассматривая измусляканую вещь, усыпанную, словно решето, маленькими дырочками.

Тут сзади раздался треск, грохот и отборный такой, раскатистый мат, хоть уши затыкай, а спустя миг из кустов появился всклокоченный дровосек, придерживающий одной рукой вторую.

— Что случилось? — забыв об изуродованной юбке, я бросилась к нему.

— По-моему, вывихнул, — мрачно ответил Павел и, попробовав аккуратно пошевелить кистью, тут же поморщился от боли, — Черт.

— Как уж ты так? — спросила обеспокоенно.

— Засмотрелся.

— На что? — искренне изумилась я.

— На что, на что, — пробурчал себе под нос и отвернулся, — на козу.

— Пойдем в дом, надо перевязать, — бесцеремонно потянула его за сбой, и он, как ни странно, не стал упираться, а покорно пошел следом, только спросил с сомнением:

— Ты знаешь как делать перевязки?

— Понятия не имею, — честно призналась я, — сейчас разберемся.

Он только вздохнул.

* * *

Коза, мать вашу! Я засмотрелся на козу! Не ту, которая на четырех ногах и с копытами, а ту, которая в моей футболке вокруг дома круги нарезала и что-то вопила. Агриппина все-таки молодец, мастерски троллит. То боднет, то юбку украдет, бедная Юлька.

Пока пялился на нее неудачно тяпнул топором по стволу. Да так, что отдачей этот самый топор у меня из рук выбило, а от запястья до самого локтя будто прострелило. Твою мать! Досмотрелся! Лесоруб хренов!

 Ругая самого себя на чем свет стоит вышел из своего укрытия. Прятаться дальше смысла не было — мои вопли весь лес слышал. Юлька молодец, сразу ко мне бросилась, откинув в сторону изжеванную юбку. И на лице такое волнение, такая искренняя тревога, что меня проняло до самых печенок.

Новую юбку куплю, в качестве компенсации.

От этих мыслей осекся и отругал себя еще раз. Какая юбка? Какое куплю? Меньше, чем через неделю гостья уедет, и мы больше не увидимся.

Даже жалко стало. И это при том, что я никогда не жалел во время расставаний. Ни одна из любовниц не вызывала стремления удержать, присвоить. А эту вот эту почему-то было жалко отпускать. Хоть и не любовница вовсе. Но я надеялся, что еще не все потеряно.

Я теперь инвалид, у меня ручка болит, так что придется бедной Юле за мной ухаживать, а там глядишь и с мертвой точки что-то сдвинется. Чуть не рассмеялся. Господи мне сколько лет то? Что за детский сад? Да я в жизни не тормозил, и на счастливый случай не полагался, всегда сам, ставил цель и шел к ней. Не важно где: в работе, в отношениях, во всем.

Не знаю почему, то ли из-за избытка свежего воздуха, то ли из-за трёхмесячного пребывания в глуши, в добровольном заточении, то ли из-за того, что она считала меня дремучим лесником, мне хотелось подурачиться. Что само по себе странно и очень неожиданно…и чертовски мне нравилось.

Когда вернусь, пойду на прием к ушлому докторишке, которым меня сюда заслал, и отблагодарю его как следует. Потому что его метод реально сработал, не только избавил меня от дергающегося глаза, но и вернул вкус жизни.

Юля вздумала сделать мне перевязку.

Судя по тому, как она морщила лоб, пока мы шли в дом, девушка пыталась вспомнить все, что она знала по этому поводу.

— У тебя есть бинт? — спросила, с сомнением оглядываясь по сторонам, когда мы оказались на кухне.

— Сомневаюсь.

Когда я въехал в этот пентхауз в аптечке не было ничего кроме активированного угля и аспирина. Бинтов я там точно не заметил, а собой их привезти не потрудился, никак не ожидая, что вывихну руку, пытаясь одновременно махать топором и подглядывать за девицей. Да мне даже мысль такая в голову не могла придти!

— Значит нужны тряпки, — Юля твердо намерилась спасти меня и мою бедную конечность от адской боли.

Сказать по правде, боль уже практически утихла, остался лишь легкий дискомфорт, когда кистью шевелишь, но моей спасительнице от этом знать совершенно не зачем.

Она так забавно металась по дому в поисках чистого тряпья, что я только посмеивался в бороду. Наконец, Юля принесла простынь, состроченную из двух узких полотен.

— Не возражаешь, если я ее разорву?

— Рви, — согласился милостиво и устроился поудобнее, наблюдая за тем, как она пыжится, пытаясь разодрать ткань.

— Руку давай, — скомандовала после того, как наделала из простыни длинных лент с разлохмаченными краями.

Я, все так же пряча усмешку, покорно протянул руку.

Высунув от усердия язык, Юля начала меня пеленать. Именно так, иначе и не скажешь. Она умудрилась смотать такой кокон, что моя рука стала похожа на огромный, кривой чупа-чупс, из которого торчали только кончики пальцев.

В довершении сделала петлю, перекинула ее мне через шею, заставила просунуть руку, и отступив на два шага назад довольным взглядом окинула результаты своих стараний.

— Ну как? Легче? — поинтересовалась, с надеждой заглядывая в глаза.

— Угу, — только и смог промычать.

По-моему, рука начинала неметь, а торчащие из кокона пальцы приобретали нежный синеватый оттенок.

Медсестра от Бога!

* * *

Улучив момент, когда она заскочила к себе в комнату, я дернул край повязки, пытаясь высвободить несчастную руку, которая уже начинала болеть не из-за травмы, а из-за безжалостной медицинской помощи высококвалифицированного специалиста. Повязка не поддавалась, потому что кто добрый для надежности закрепил ее в конце тройным морским узлом.

Вот Юля! Вот помощница!

Тут она вышла из комнаты, и я поспешно выпрямился, отдёрнув здоровую руку, которой пытался расковырять свои оковы. Девушка это заметила:

— Болит? — спросила, сочувственно заглядывая в глаза.

— Угу, — невразумительно промычал, пытаясь вспомнить из курсов первой помощи пройденных сто лет назад в автошколе, сколько времени конечность может быть перетянута в теплое время года.

— Бедный, — аккуратно, словно еще опасаясь, похлопала меня по плечу маленькой теплой ладошкой. — Могу я чем-нибудь помочь?

Не-не, спасибо! Дальше я сам. Хотя…

— Там в кустах остались инструменты. Надо забрать, а то вдруг дождь начнется.

Небо, кусочек которого был виден из окна, как назло, голубое, чистое, без единого облачка, но Юля не стала спорить:

— Хорошо, я мигом, — поспешила к двери, шаркая огромными тапками.

— Не торопись, — пробурчал ей вслед и, убедившись, что она скрылась за дверью, принялся с остервенением стаскивать с себя этот кокон. Даже пришлось зубами дергать узел, чтобы хоть как-то его ослабить.

Наконец, повязка поддалась. Я ослабил ее до такой степени, что кровь прилила к посиневшим пальцам, и стало неприятно покалывать.

Тем временем Юля гремела где-то за стеной, пытаясь утрамбовать топор и пилу в маленький сарай, заваленный до отказа барахлом, ржавыми железками, мешками, ведрами.

Я по-новому накрадывал повязку, так чтобы не стеснять движений, и прислушивался к тому, что делает девушка, чтобы не пропустить момент, когда она вернется. Обижать ее не хотелось. Ведь старалась. От души пеленала.

В общем, каким-то образом мне удалось сделать так, чтобы повязка перестала душить мою руку, а там и спасительница моя поспела.

— Все убрала, — отрапортовала бойко и с шальной улыбкой на губах.

— Спасибо.

— Еще что-нибудь надо?

Я призадумался. Если скажу, что надо тепла и ласки, то есть все шансы сначала крепко получить по морде, а потом быть замотанным с ног до головы в очередную старую простынь.

Пожалуй, я не готов так рисковать.

…Но вот притвориться больным и поэксплуатировать бедную девушку. Чтобы она попрыгала вокруг меня, поухаживала…Это я запросто. Когда еще такой шанс представится?

Точно детский сад. Тем не менее мысль показалась забавной.

— Знаешь, — начал как бы нерешительно, — суп сварить бы надо…

В общем, это был явно мой день. Я сидел на крыльце, привалившись к грубо строганным перилам, а Юля скакала вокруг меня, готовая выполнить почти любую прихоть. Жарко — водички нальет, солнце сильно жарит — панамку принесет. Милейшая девчонка. Я даже простил ей то, что она почти лишила меня руки.

Любой мой каприз она исполняла чуть ли не с радостью, не кривясь. Казалось, ни что не может испортить ее благостное настроение. И в какой-то миг мне стало интересно, как далеко простирается ее терпение.

— Юль, — позвал, когда солнце уже клонилось к закату.

— Да? — она тут же появилась рядом, и я в очередной раз отметил, что на ней очень смотрится моя старая, растянутая футболка. Коленки эти острые, ободранные во время падения при нашем знакомстве выглядели так по-детски, непосредственно.

— Знаешь, мне очень неудобно это говорить, но есть еще одно дело, — произнес скорбным тоном.

— Какое?

— Не уверен, что стоит тебя об этом просить.

— Паш, прекрати! Я с радостью помогу.

От того, как она назвала меня по имени, внутри стало тепло и приятно.

— Забудь.

— Говори давай. Сделаю.

Ну-ну, нашлась тут смелая.

— Юль, не стоит.

— Говори! — потребовала она.

Ну хорошо, раз ты так хочешь. Едва сдерживая улыбку, скромно сообщил:

— Козу подоить надо.

— Че…чего? —Юля запнулась и тут же посмотрела на Агриппину, вяло пощипывающую травку неподалеку от крыльца.

Почувствовав, что речь идет о ней, коза оторвалась от своего занятия и посмотрела на нас. Вернее, на Юлю. Выразительно так посмотрела, от души. Будто оценивала.

Девушка нервно заправила прядь волос за ухо и нерешительно пролепетала:

— Это точно надо делать сегодня?

— Да. Ее надо доить два раза в день. Утром и вечером.

— Что, если денек пропустить?

— Тогда будет голосить всю ночь, спать не даст.

Знаю, пробовал. В тот же самый день, когда пса из дома на ночь выгнал. Вот они меня тогда в два смычка достали! Да так, что едва не послал всю эту лесную терапию далеко и надолго. А потом ничего, втянулся, привык. Даже полюбил и Бродского, и козищу. Разговаривал с ними, о жизни своей непростой рассказывал. Очень благодарные слушатели кстати — слушают, не упрекают, в глаза преданно заглядывают. Поприятнее в общении, чем некоторые люди.

— Ладно, не переживай, как-нибудь справлюсь, — начал подниматься с крыльца, но она схватила меня за руку, останавливая.

— Сиди. Я справлюсь.

— Уверена? — еле сдерживал улыбку, наблюдая за тем, как она, закусив губы, обреченно смотрит на козу.

— Нет. Но все равно сделаю, — упрямо нахмурилась гостья, и я ее даже зауважал в этот момент.

* * *

— Итак, где ведро? — спросила она, потирая руки по-деловому и в то же время нервно. В глазах светилась решимость и что-то еще. По-моему, изумление от того, что она вообще во все это ввязалась.

— Какое ведро?

— В которое молоко собирать.

— Юль, это коза, а не корова, — улыбнулся себе в бороду, — причем коза далеко не зааненская.

Да-да! Я разбираюсь в породах коз. От нечего делать прочитал старую, потрепанную в хлам книженцию, которую нашел под сундуком, когда пытался оттуда выковырнуть случайно провалившийся носок. Так что я не только хозяин крупного предприятия, но и дипломированный высокоинтеллектуальный фермер.

— И что теперь?

— Вполне хватит кастрюльки, — указал ей на табуретку, стоящую в домике, возле умывальника.

Девушка нахмурилась, проследила взглядом в том направлении, потом кивнула и зашла внутрь:

— Тут две кастрюли, — произнесла озадаченно, спустя десять секунд, — и какие-то тряпочки.

— Правильно. В эту, — указал на белую кастрюлю, у которой по бортику обкололась эмаль, — доишь. В этой, — кивнул на коричневую, сильно  обожженную емкость, — моешь.

— Мою? — она подняла на меня растерянный взгляд, — руки?

— Нет. Не руки, — очень хотелось смеяться, глядя на то, как у нее глаза становятся все больше и больше, — вымя.

— Я должна ей титьки мыть???

— Ну а как ты хотела? Она весь день гуляет, по траве валяется. Конечно, надо мыть, если не хочешь, чтобы потом на зубах песок скрипел.

Юлька уставилась на козу, которая в этот момент упорно пыталась изогнуться и почесать себя около хвоста.

— Какой кошмар, — прошептала девушка, качая головой и обращаясь скорее к себе, чем ко мне.

— Почему же? И нам вкуснее, и ей приятно, — я продолжал строить из себя великого скотовода, — тепленькой водичкой обмыть, сухой тряпкой обтереть…

— Ладно! — Юля выставила перед собой руку, прерывая мой словесный поток, — помою.

И попробовала шаг с крыльца сделать, но я ее остановил.

— Это еще не все.

— Не все? — в глазах появилось что-то напоминающее страдание.

— Массаж надо сделать.

— Тебе?

Можно и мне! Я был бы очень даже не против! Но, к сожалению, сейчас речь о козе:

— Массаж вымени, чтобы молоко легче отходило.

— То есть я не только должна ей титьки помыть, но еще и потискать их?

— Да, — кивнул в готовностью, очень радуясь своей деловой выдержке, благодаря которой умел хорошо прятать эмоции, иначе бы точно заржал.

Юля нервно сглотнула, потерла щеку и развернулась ко мне.

— Ладно, помыть, пожамкать. Что дальше? — она уже поняла, что процесс ее ждет долгий и увлекательный.

— После того, как все будет готово, можешь приступать к доению. Тебе надо определиться, как ты будешь это делать: щипком, или кулаком.

У нее начал подергиваться глаз.

— Учти, щипком, — сложил пальцы уточкой и сделал вид, будто что-то тяну, — плохой метод. Можно навредить животному. Кулаком лучше.

Мне казалось, еще пару минут и она меня самого кулаком оприходует.

— То есть просто схватить ее за сиськи и подергать нельзя? — уточнила она сумрачно.

— Никак нет, — тут же закивал я., — Агриппина создание нежное. С ней ласково надо.

Гостья прикрыла глаза, сосчитала до десяти. Открыла глаза и посмотрела на меня, как на злостного мучителя.

— Все? Или мне надо знать что-то еще об этом чудовище.

— Ну, она дается доиться только когда ест. Поэтому надо запарить немного комбикорма.

— Да она весь день траву жует! — возмутилась Юля и сердито глянула на козу, — обжора рогатая.

— Все равно. Надо, — ответил поучительным тоном и дальше продолжил, — В хлеву, справа есть специальный приступок для доения. Надо ее туда загнать, обязательно пристегнуть, иначе так и будет дергаться. Боднуть может. Потом ставишь еду, воду и начинаешь доить. Все просто.

Это я, конечно, выпендривался. Мой первый раз, когда хозяин уехал, оставив меня наедине с хозяйством, был совершенно не простым. Он был ужасным. Я вспотел так, будто три часа на беговой дорожке провел, чуть не оторвал бедной козе ее молочное хозяйство, схлопотал от нее по носу, упал с табуретки, опрокинув на себя кастрюлю. Зато потом ничего, приноровился. В этом была какая-то тихая прелесть, как и во всей этой сельской жизни. Да и молоко козье я теперь полюбил больше коровьего.

Юля решительно сжала кулаки и направилась внутрь дома. Все, я ее достал.

Однако через минуту оттуда донесся раздраженный голос:

— Где комбикорм и в чем его заваривать?

Молодец девочка. Не струсила и нос брезгливо морщить не стала. Уважаю.

Мимоходом представил своих бывших женщин на ее месте. Да одна половина гарема бы в обморок упала, а вторая послала бы меня в далекие дали. А Юлька умница. И снова возникло странное ощущение, что жалко ее отпускать. Да какое там! Жалко даже думать о том, что скоро она уедет.

Мне хотелось, чтобы она осталась. Еще на неделю, на месяц. Да хоть насовсем!

* * *

Отправляясь в гости в другой город, я и предположить не могла, что поездка обернется таким экстремальным приключением.

Я в шоке. Даже, скорее, в ужасе. Но все равно это сделаю.

Почему?

Понятия не имею. К ужасу примешивается что-то отдаленно похожее на любопытство, а еще внутренний голос нашептывает: вперед! Где ты такое еще попробуешь?!

А еще, мне казалось, что дровосек меня испытывает. Ждет, когда начну фыркать и орать, и тогда с умным видом скажет: так и знал, у вас городских кишка тонка. Мне не хочется, чтобы он так обо мне думал, не хочется, чтобы считал бестолковой неженкой, которая боится ноготь поломать. Поэтому упрямо киваю и иду в дом заваривать комбикорм.

…Он похож на наполнитель для кошачьего туалета. Такие же неказистые гранулы, которые в горячей воде превращаются в некрасивое бурое месиво. Это вообще есть можно? Хотя сомневаюсь, что козе есть какое-то дело до того, как выглядит еда, главное — брюхо набить.

— Посоли, — посоветовал бородач и, поймав мой недоуменный взгляд, пояснил, — она любит солененькое.

Надо же, какая царица! Солененькое любит.

Стараясь не смотреть на Павла, я щедро посолила содержимое миски и перемешала большой кривой ложкой.

Он стоял в дверях и, привалившись плечом к косяку, наблюдал за моими приготовлениями. Вроде ничего больше не говорил, а у меня мороз по коже и вовсе не от холода. Просто от того, что он смотрит. Спокойно, оценивающе, чуть прищурив яркие глаза. И мне чертовски не хочется ударить в грязь лицом.

Подумаешь коза. Справлюсь. Наверное…

— Так, — обтерла внезапно вспотевшие ладони о футболку, — волшебное месиво готово. Что дальше?

— Отнеси все в хлев и можешь приступать.

Я только кивнула. Прихватила одной рукой миску с комбикормом, другой кастрюльки и поковыляла к хлеву. В маленьком сарайчике пахло сеном, прелостью и продуктами козьей жизнедеятельности. В какой-то миг я даже порадовалась, что вызвалась только подоить это чудовище, а не вычистить ее дом.

Поставив кастрюльки повыше, пошла за козой.

— Агриппина! — гаркнула так, что с соседней березы испуганно взметнулась серая птица, — Пипа! Кушать подано!

Коза приблизилась и теперь подозрительно смотрела на меня. Потом обернулась к Павлу, стоящему на крыльце, явно не понимая, почему он там, а вместо него какая-то девка стоит у хлева и машет руками.

— Иди сюда! — позвала ее.

Рогатая с места не двинулась, только шею вытягивала, громко принюхиваясь.

Пришлось показать ей миску с комбикормом, едва заметив которую она тут же воспрянула духом и ринулась вперед. Я только успела в сторону отскочить, когда она мимо меня проскочила, чуть не задев меня гладким боком.

Агриппина сама заскочила на деревянную ступеньку у стены, и мне оставалось только ее пристегать кожаным ремнем к ошейнику. Пока вроде все просто.

Я подсунула беснующейся от нетерпения скотине еду, а сама села рядышком на шаткую низенькую табуретку.

Ну-с, приступим!

С мытьем я худо-бедно справилась, как и с массажем, а вот когда пришла очередь доения решимости немного уменьшилось. Что там дровосек говорил по поводу щипков-кулаков? Хоть убей, не помню.

Коза уткнулась в комбикорм и поглощала его со скоростью света, громко шлепая губами. При этом не забывала подозрительно коситься в мою сторону, и что-то подсказывало, что надо поторопиться. Ибо когда еда закончится, стоять и спокойно терпеть мое неумелое титькомятельство она не станет.

Я, склонившись в три погибели, нерешительно покрутила в руках сосок, осматривая со всех сторон, а потом потянула за него. Тоненькая струйка молока ударила прямо в нос.

— Блин, — утерлась подолом и потянула снова, в этот раз метясь в кастрюльку.

Молоко звонко прыснуло на дно посудины.

— Обалдеть! — протянула, повторяя движение, — да я просто прирожденная доярка!

Спустя минуту, с высунутым от усердия языком, я самозабвенно дергала козу за вымя и радовалась своим успехам. Уровень молока резво поднимался, струйки молока с приятным пшиканием врезались в белоснежную пенку, а потом…потом еда закончилась.

Пиппенция вылизала до блеска миску, носом оттолкнула ее в сторону и, сердито глянув на меня, рванула в сторону.

— Стой! Пипа! Замри! Не надо! — я попыталась ее утихомирить, но бесполезно. Коза все больше входила в раж и с остервенением дергалась, пытаясь освободиться от оков.

— Стой!

Она попыталась дотянуться до меня рогами. Не достала и от этого разозлилась еще сильнее. Засуетилась, затопала и наступила прямехонько в центр кастрюли, наполовину заполненной молоком.

— Да чтоб тебя!!! — попыталась сдвинуть ее, чтобы отобрать посуду, но Агриппина присела, напрочь отказываясь отдавать военный трофей.

А потом как рванет, как дернет ногой: кастрюля в одну сторону, молоко в другую, я, пытаясь увернуться от всего и сразу, — в третью. Хлипкая табуретка подо мной сердито крякнула и сложилась, а я повалилась плашмя на пол. Вдобавок отброшенная кастрюля, подкатилась ближе и пребольно тюкнула меня по голове.

И вот лежу я на полу. Руки-ноги в стороны. На меня сверху вниз заинтересованно и немного кровожадно смотрит гадкая коза.

Надо бы возмутиться, заорать, ну или на крайний случай всплакнуть от жалости к себе. Но не хочется. Наоборот, на меня нападает дикий хохот.

Я представила, как выгляжу со стороны и засмеялась еще громче. Видели бы меня друзья-знакомые! Прикрыв лицо руками, продолжала всхлипывать и давиться смехом.

Спустя миг в хлев ворвался не на шутку встревоженный дровосек, а следом за ним Бродский, который тут же бросился вылизывать молочную лужу.

— Что случилось? Я слышал грохот.

Еще бы ты его не слышал! Это было самое эпичное падение в моей жизни. Хотя нет, вру. Самое эпичное было то, на дороге, когда пыталась на лабутенах удрать от кровожадного мужика с бензопилой. Смех вернулся с новой силой.

— Ты плачешь? —  в его голосе послышалось растерянное удивление, — с тобой все в порядке? Ушиблась? Где болит?

Я поспешно убрала руки от лица. Хоть по щекам и текли слезы, но ничего общего с истерикой и болью они не имели.

— Прости. Молока нет, — кое-как дернула плечами, — это был неравный бой, между выменем и мной. Я продула.

Павел проигнорировал руку, которую я ему протянула, чтобы он помог мне подняться. Нагнулся, легко, как маленькую, подхватил подмышки и поставил на ноги:

— Черт с ним, с молоком! — проворчал он, подозрительно осматривая меня от макушки до пяток, — с тобой точно все хорошо?

— Лучше не бывает, — я счастливо улыбнулась.

— Не надо было тебя заставлять этим заниматься.

— Надо, — улыбнулась ему, искренне от души.

Внутри будто струна лопнула. То напряжение, что было со мной изо дня в день из-за нескончаемого бега по кругу дом-работа, работа-дом, испарилось. Лопнуло, словно воздушный шарик, оставив за собой пустоту и легкость. У меня было такое чувство, будто здесь, в этой глуши, в компании со странными персонажами я обнулила счетчик тревожности, словно родилась заново.

Перезагрузилась.