Глава 18

Да! Шеф расстарался! Горянова ожидала яичницу на сковородке, или бутерброды с кофе, ну или, в крайнем случае, макароны с сыром и кетчупом (в ее жизни все знакомые мужчины обычно этим и ограничивались), но куда там! Ромка всегда все делал с размахом, истина известная, но все же открывшаяся взору просторная гостиная, великолепный продолговатый стол, сервированный весьма приятно, очень брутальные тарелки на прямоугольной деревянной подставке и самый настоящий средиземноморский ужин сразили девушку наповал.

Роман, нисколько не удивленный произведенным впечатлением, снова рассмеялся и галантно указал Даринке на стул:

— Горянова, прекращай таращиться и садись ужинать. Я, между прочим, тоже голодный.

Даринку дважды уговаривать не пришлось. Да и зачем уговаривать, когда перед тобой на столе такая красота! Салатик с рукколой, помидорками черри и маленькими осьминожками! Ням — ням — ням! Легкий, ароматный, хрустящий!!! Горянова не просто его весь съела, а еще крупным ломтем черного хлебушка (свежайшего, мяконького) собрала горчично — масляную заливку. Всю, до капельки. И ни на какие разговоры во время еды Горянова не отвлекалась (стреляла, правда, счастливыми глазками на шефа, и все, в остальном — молчала). Ну, согласитесь, глупо болтать в такой ситуации, потому что впереди на столе еще красовались мидии под пармезаном в сливочном соусе и тоненькими брусочками запеченного теста, а еще манили кругленькие белые кусочки рыбки с запеченными овощами: спаржевой фасолью и болгарским перцем.

Глядя, как снедь уплетается с чрезвычайным аппетитом, Роман Владимирович, довольный, заметил:

— А ты прожорливая девчонка! И как в тебя все влезает? Ты и дома столько ешь? Бедная твоя фигура…

— Моя фигура, шеф, не ваша забота! — Даринка уже целенаправленно пододвинула к себе нежнейшую рыбку. — Но, если честно, это невероятно вкусно! Невероятно! Роман Владимирович! Вы — гениальный кулинар!

Савелов, хоть и пытался все воспринимать с юмором, но недаром говорится, что в сердце льстец всегда отыщет уголок. А Горянова сегодня переплюнула даже крыловскую лисицу.

— Ой! Захвалила! Даже покраснел от удовольствия! — скривил Савелов губы.

Даринка язвительного тона не оценила:

— Так заслуженно ведь хвалю! Кстати, Ром, если в результате твоих махинаций Гродинка обанкротится — смело можешь открывать ресторан! Я буду постоянным клиентом! — Горянова-таки умела делать комплименты.

Савелов покачал головой:

— Добрая ты, Дарин! Что называется, похвалила — так похвалила! Жуй, Горянова! И молчи! У тебя это лучше получается! — и пододвинул девушке мидии.

— А я что? А я ничего!

Но мидии уже не лезли. Глазами еще хотелось укусить эту прелесть, а вот желудок был явно не согласен. И надулся. Оставалось только смириться. Савелов с интересом наблюдал за нелегкой борьбой души и тела и снизошел:

— Не страдай, детка! Я тебе потом как — нибудь мидии приготовлю… — и добавил с азартом:- А хочешь, новую порцию… например, на завтрак?

Горянова промолчала, внимательно разглядывая шефа, который так не сводил с нее своих синих глаз, а потом добавила:

— На завтрак, Роман Владимирович, мидии есть вредно! На завтрак нам, девушкам, положен творожок или кашка…

— А я и кашку могу… Дариша! Ой, как могу!

— Нисколько в этом не сомневаюсь! — настроение чего-то стало стремительно ухудшаться. — Завтраки, шеф, явно ваш коронный номер.

— Я разносторонний мужчина, Дарин! И коронных номеров у меня предостаточно! — не сразу ответил Савелов. — За годы жизни, знаешь, сколько их накопилось…

Начальник убрал улыбку, вздохнул и налил себе бокал вина. И выпил.

— Ээээ! А кто меня домой повезет? — до Горяновой, как до жирафа…

— А домой тебя повезет яндекс — такси, моя девочка. И только после того, как мы с тобой все доделаем…

Шикарная концовка роскошного ужина.

Потом они снова работали. Роман не злился, нет, но темп взял невероятный. И Горянова, едва успевая диктовать цифры, опять в какой раз убеждалась: она мало знает о своем начальнике.

— Ты опять меня рассматриваешь, Горянова? Не насмотрелась еще за пять лет?

— Нет! — ответила вполне серьезно Даринка. — Я просто тут подумала, что очень мало про тебя знаю. Вроде ты на виду и ничего не скрываешь, но по сути — закрытая для нас книга.

Савелов вздохнул и ответил серьезно:

— Да и ты, Дарин, открытостью не блещешь. Люди вообще существа непростые.

Даринка удивилась:

— Почему я открытостью не блещу? Мне кажется, моя жизнь у тебя на виду…

Савелов оторвался от бумаг. Ну вот, опять он другой. Серьезный и жесткий. Где его смешливый синий прищур, где милые завитушки на висках?

— С Резенской что происходит? — спросил он без перехода.

Даринка даже отговорку никакую придумать не успела, такой быстрый и требовательный был вопрос, вот и выдала неожиданно даже для себя:

— Она с Истоминым рассталась…

— А они разве встречались?

— Да… — недоумевающе протянула Горянова. — Целый год встречались… не знал?

— Не знал… Ах, ты, сукин сын…Шифровался… Он же вроде по тебе слюни пускал? — Савелов нахмурился.

— Ну, пускал… — не стала врать Горянова. — Но с мужчинами часто так: по одной сохнут, с другой спят…

— Что ж ты себе не отхватила такого молодца?

Горяновой совсем не нравился ни Ромин тон, ни тема, которую он сейчас ей навязывал.

— Я не хочу об этом говорить…

Савелов скривил губы:

— Ну вот, говоришь, что твоя жизнь на виду, а мне на простой вопрос не можешь ответить…

— Ты же мне не подружка, чтобы секреты выдавать, — буркнула Горянова.

— Почему не подружка? — удивление было почти искренним. — Разве мы сейчас с тобой не лучшие друзья — товарищи? Сидим, мирно беседуем, узнаем, так сказать друг друга… И ты знаешь, что я — кремень! Ни слова врагам!

Горянова хмыкнула:

— Кремень… Ладно… В общем… Истомин просто был не для меня… Я ему об этом сразу сказала. Еще в нашу первую встречу…

Савелов даже работу отложил, такой внимательный стал, аж жуть брала: ни слова не пропускал.

— Богач, красавец породистый, не пьющий, без брюшка и волосами — и не для тебя? Не понимаю… У тебя комплексы, что ли, Горянова? Вот удивила! Да о таком мужике все бабы мечтают, разве нет?

Даринке вообще не хотелось отвечать…

— Ну, мечтают… И что с того?! Может, не будем об этом, Ром? Это сложно, объяснить…

Но Савелов был непреклонен.

— До чего вы, мужики, бываете занудами! Ладно… Ну вы же тоже своих и не своих женщин сразу определяете… Знаете, что не ваш человек, но вы же эгоисты, а поэтому если кормит вас женщина и спит с вами — то ничего, живете с ней, голову ей морочите… И это не случайность… Это стиль жизни такой… Привычка… А мне так не нужно…

— А как нужно? — от Ромкиного тона холодок бежал по спине. — Как нужно?

— Ну… Доверия хочется… И честности… И простой жизни… Чтобы делать то, что любишь, чтобы любимому человеку, не боясь, открываться. Чтобы знать, что он не продаст, когда встретит ту, единственную, потому что ты и есть она…Чтобы по утрам не бояться встать позже него… Чтобы молчать вместе. Чтобы он лучше был и умнее. И спокойнее. А еще хочется быть ему нужной. По-настоящему. А самое главное, чтобы он не только инстинктами, но и умом это понимал. Чтобы дорожил… Днями, проведенными вместе,… словами, сказанными и не сказанными… Чтобы быть ему не только любимой, но и немного дочкой… Чтобы, когда губки надую и ножкой топну, чтобы это его радовало, а не раздражало… Как — то так…

Роман не прерывал, напряженно слушая. Но Даринка уже все сказала и теперь молчала неловко, коря себя за несдержанность, потому что такие вещи не говорят вслух.

Тогда Савелов отложил бумаги. Встал и пересел к Горяновой на диван. И обнял ее, одной рукой притягивая к себе. А Даринка даже не отстранилась… Потому что не хотела отстраняться…

Савелов второй рукой отвел с ее лица длинную прядь:

— Господи, Горянова! И откуда такие дуры берутся…

И так неожиданно он это сказал, что Даринка засмеялась.

— Что? Совсем дура?

— Совсем! — и Роман нежно чмокнул ее в лоб.

Он держал ее в своих теплых объятиях долго. И было так хорошо, спокойно и сладко, что Горянова даже задремать умудрилась. А как — не поняла. Просто провалилась в сладостный сон, удобно расположившись на широкой савеловской груди. И все бы хорошо, вот только периодически, слегка отходя от дремы, возмущалась:

— Ром!

— Что? — шепотом и почти в ушко.

— Руку убери!

— Почему? — снова шепотом.

— Потому!

— Я же чисто по-дружески…

— Чисто по- дружески, Ром, — это когда рука на одежде, а когда на голом теле — это уже совсем иначе.

— У меня просто ладонь мерзнет, а ты тепленькая… — шепчет эротично эта сволочь синеглазая.

— Убери!

— Убрал…

— Ничего ты не убрал, а передвинул!

— А ты чего такая возмущенная? Чего тебе не спится? Шумишь все… Спи!

— Да я сплю, только шея затекла.

— Сейчас решим…

И Роман, аккуратно увлекая на себя Горянову, полностью улегся на диван и собственнически подгреб к себе девушку.

— Ром, может, я куда — нибудь в другое место спать пойду.

— Неа! У меня в доме больше кроватей нет.

— Есть, я видела.

— Это обман зрения… Тебе показалось… Спи, Горянова.

И Горянова спала, спокойно, безмятежно, радостно. Она еще не раз и не два ворочалась, пытаясь где — то в глубине осознать, что вместо подушки — мягкая Ромкина рука, а вместо одеяла — тоже он сам, собственной персоной, второй свободной рукой крепко прижавшей девушку к своему плотному мускулистому телу. И его ладонь давным — давно освоилась где — то на ее голой спине, нагло игнорируя футболку, и совсем не давала отодвинуться, а его горячее дыхание, что сначала ласково целовало волосы, вдруг переместилось ниже, словно Горянова каким — то непостижимым образом сама стала выше. И это было так волшебно и так сладко — просто спать с Ромкой.

Побудка была бодрой. Яркое солнце не беспокоило Горянову, потому что она, блаженно уткнувшись в Ромку целиком, рассвет пропустила. Зато удивленный вопль неизвестного происхождения, раздавшийся над ними, проигнорировать никак не могла. Потому что громко. Потому что над ухом. Потому что все это заинтересованной скороговоркой.

— Ой! Ой! Ой! Дядя Ёма! Дядя Ёма! Цем это ты тут занимаиеся? А ето хто? — и тык — тык в спину Горяновой маленьким острым пальчиком. — Бабуска! Бабуска! А тут дядя Ёма с неизвеснай тетей спит!

— МММММММММ! Елисе-е-ей! Какого…! А ну — ка марш отсюда! Саранча!

— Куда мас? — возмущенно. — Мы тока сто пииехали! — и без паузы вообще, но с ехидцей недетской: — Дядя Ёма! А ета тетя хто? А поцему она меня не слысыт? Она глухая? Хы — хы!

У Горяновой малодушно сердце ушло в пятки, и она не нашла ничего лучше, чем еще крепче вжаться в шефа. Тот застонал и засмеялся одновременно:

— Все, Горянова! Нас спалили! Этот троглодит не отвяжется, а сейчас и остальные подтянутся…

— Как остальные?! — реально испуганно.

— Так! — обреченно выдохнул шеф. — Матушка изволила пожаловать, да не одна, а с внуками. Сейчас будут планомерно жизни учить и дом разносить…

За Даринкиной спиной на минуту — две повисла напряженная тишина. Девушка с большим опасением оторвалась от савеловской груди и откинула голову назад, встречаясь с его довольными бесстыжими глазами.

— Ром, а он уже ушел? — почему — то снова шепотом.

— Кто?

— Елисей твой…

— Ну, во — первых, не мой, а сестры, а…

— А во — вта-аых, — не усол! — и маленькая мордочка, напрочь игнорируя законы физики, протиснулась сверху, чтобы довольной физиономией уткнуться Даринке прямо глаза в глаза.

— Ай! — крикнул Роман, которому затылком дали по носу.

— Пливет! — и наглый сорванец расплылся в улыбке. — Меня Илисеем зовут. А тебя как?

— Даринела.

— О! — восхищенно закричал ромкиной сестры троглодит. — Бабуска! Она тозе итальянка! — и тут же затараторил… по — итальянски.

Из всего им сказанного Горянова поняла лишь: бонджорно и ми пьяче мольто.

Кошмар!