Глава 19

Завтрак в Ромкином доме дался Горяновой тяжело. Пришлось срочно приводить себя в порядок, что было делом трудным, во — первых, потому, что Елисей ни на секунду от Даринки не желал отходить и все действия Горяновой сопровождал громкой подробнейшей инструкцией типа: «Бабуска, а она узе встает», «лохматая, паавда, зуть, поосто», «ого, какие сиси» и так далее, короче, с особой детской деликатностью, а во-вторых, пришлось срочно переодеваться в офисную одежду, ту самую, несвежую, которая только добавляла дискомфорта. Хорошо Роман, увидев Даринку, выходящую из в душа в полной офисной амуниции, скривился:

— Горянова! Ну, ты со своей гордостью вообще с ума сошла! — и уже Елисею, восхищенно рассматривающему Даринку снизу вверх: — А ну, быстро пошел отсюда… руки мыть!

И тут же повел девушку в большую спальню (да, в его доме она, оказывается, имелась), где в шкафу на одной из полок, еще новенькие, лежали женские вещи.

— Выбирай, не стесняйся, — и засмеялся, довольный, разъясняя напрягшейся Горяновой, — это сестра купила четыре года назад, а потом пошла Елисейку рожать, вот и не пригодилось. Бери, надевай, а то совсем смотришься глупо и инородно, — и, увидев непримиримое ослиное упрямство на ее лице, подтолкнул девушку к шкафу аккуратно так за попу: — Бери! А с Машкой я потом разберусь. Тебе целый день еще… Да! Чего таращишься? Вечером вообще шашлыки будут. Сестра с мужем приедут. Посидим…

И это его страшное «посидим» большой проблемой повисло в воздухе. «О — о! Я попала!»

Аличе Катарина Кьяри-Савелова, или, как она попросила себя называть, тетя Катя, улыбалась весьма радушно. Когда Горянова вместе с Романом появились в гостиной, стол уже был накрыт. Елисейка и еще один постреленок лет семи крутились возле бабушки, высокой стройной женщины за шестьдесят, очень хорошо выглядевшей, с копной роскошных шоколадных волос, которая с невероятным теплом и нежностью смотрела на своего взрослого сына и на его немного оробевшую гостью.

Представлял Роман Горянову матери весьма комично.

— Мам, только постарайся без твоих драматичных расспросов, а то Даринка у нас девушка скромная…

Скромная девушка больно ущепнула шефа за … что под руками было, за то и ущепнула. Тот поморщился. Елисейка закатился громким звонким смехом:

— Сипаейца! Бабуска! Она тозе, как мама, дядю Ёму сипаит!

— Здравствуйте! — вежливо поздоровалась Даринка.

— Здравствуйте! — женщина кивнула, отвечая, и теплая, такая мудрая, такая любящая улыбка затопила ее всю.

Стали завтракать. Детвора кушала непринужденно, и этим существенно сглаживала горяновскую неловкость. Роман тоже лопал с аппетитом, сразу помолодев лет так на сорок, потому что строил мелким злобные рожицы, доводя Елисейку и его более взрослого брата Радимира до смешливых колик.

— Рома! Ну что ты, как маленький! — строго сказала тетя Катя, но снова улыбнулась. И эта улыбка растворилась теперь не только в лице, но и в движениях, в том, как она вытирала с Елисейкиных губ варенье, как пододвигала Даринке только что испеченные сырники, внимательно вглядываясь в девушку, как ласково стирала с лица сына несуществующие крошки… Женщина была рада. В этом не было никаких сомнений. Рада Роме, рада Даринке, рада этому дню, и ее лучезарное настроение заражало. Горянова не заметила, как напряжение, сковывающее ее, ушло, уступив место сладкой неге и радости. Ей очень понравилась умная и ласковая Ромина мама…

— Все! — Роман вставал из-за стола прежним непримиримым тираном и сатрапом (а говорят, что сытые мужчины — добрые — врут люди!) — Дарин, нам работать пора! Мы с тобой и половины вчера не сделали.

— Рома! — укоризненно покачала головой мать.

— Работа прежде всего! — и потянул еще не допившую свой кофе девушку в комнату.

Работать не хотелось. Хотелось спать, или просто лежать, или гулять. Но не работать.

— Горянова, соберись! Скоро отдохнешь! — шеф хмурил брови: — Сейчас Мария заявится с мужем — и конец работе! — он продолжал диктовать.

Конечно! Ему ничего не мешало. И даже то, что на его ногах пудовым грузом, отдыхая, вполне себе уютно расположился Елисей, который воспринимал дядю лишь как прибор для скалолазания. Парень, вообще ничего не замечая вокруг, пытался с упёртостью горного барана залезть дяде на шею, цеплялся маленькими ручонками, подпрыгивал. Оттягивал домашние штаны, пытался подтянуться на ромкиной футболке. А когда, минут через сорок понял тщетность своих попыток, решил сменить тактику и забрался на спинку дивана, чтобы потом, балансируя, залезть дяде на шею. Тот факт, что спинка дивана находилась метрах в двух от Романа, нисколько мальца не смущал. Он не ограничивал себя в попытках. И так в течение последних двух часов.

Савелов, сначала старавшийся его угомонить, потом скинуть, потом игнорировать — явно в борьбе характеров проигрывал.

— Он мне шею свернет, — изумлялся племяннику Савелов, наблюдая, как Елисей, отдохнув немного, уже метнулся вглубь и теперь, помогая себе лбом, ногами и страшным утробным рычанием, тащит через всю комнату огромное неподъемное кресло, с которого, как с трамплина, собирался перепрыгнуть на Ромкину головушку.

— Азарт — это у вас семейное, шеф…

Часам к двум они с Ромкой добили все цифры. К тому времени Елисейка, к большому счастью всех взрослых, выдохся, и они с Миркой (так тетя Катя ласково звала старшего), пошли обедать и спать. Ромкина мама и Горянову звала, но шеф был тверд: нужно закончить — и точка. Что ж, вот теперь Савелов довольно улыбался, собирая листки по папкам.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Банкротство нам не грозит? — устало разминая шею, поинтересовалась Даринка.

Савелов вздохнул:

— Нам нет! А вот Альбертик скоро прибежит сдаваться… Ору будет!

И подошел к Даринке, ласково погладил ее по голове:

— Спасибо, моя девочка! — и, приобняв, притянул к себе, нежно чмокнув в нос.

Даринка вся засияла. Так приятно, когда тебя ценят, когда на тебя смотрят так пронзительно сладко, когда тебя чмокают, пусть даже в нос… И она не стала отстраняться. Зачем? Вдруг это странное блаженство продлится.

А Ромка взял и снова ее поцеловал. И снова в нос. Даринка рассмеялась. А Ромка стоял, молчал и смотрел на ее улыбку, словно ничего прекраснее в жизни не видел. Или Даринке, романтичной идиотке, так показалось. Да какая разница! А Ромка снова не удержался и поцеловал ее, вот только на этот раз промазал чуть — чуть…

Сестра Мария появилась с мужем часам к трем — шумно, громко, сопровождаемая восхищенными криками заспанных сыновей и приветственными поцелуями матери и брата, вышедшими на улицу ее встречать. Она тормошила Романа, что — то веселое и радостное ему щебеча сразу перед калиткой у машины, а тот, оборачиваясь и ловя в окне заинтересованную горяновскую мордочку, кивал сестре и Даринке одновременно, подхватывал тяжелые пакеты и вылавливал расшалившихся пацанов, выскочивших полураздетыми. Показался нагруженный чем-то объемным муж Марии — одетый совсем по-летнему крепкий блондинистый парень, настолько исконной славянской внешности, что как-то сам сразу отпал вопрос, который Горянова себе задавала: как в этой итальянской семейке взялись у мальчишек древнерусские имена. И татуха в виде Перунова громовика на его плече лишь подтверждала первое впечатление: парень когда — то очень серьезно увлекался славянской мифологией. Муж Марии звался Данилой и вблизи смотрелся блондинистой конопатой милашкой, хотя, судя по его голосу и манере передвигаться, занимался в жизни чем — то суровым и очень опасным. Горянову довольно скоро со всеми познакомили. Более того, как — то сразу и без всякого предисловия — приняли. И было это очень естественно и просто. И девушка даже не сразу поняла в этом непереставаемом гомоне и кутерьме, как оказалась на улице вместе со всеми, готовя открытую веранду с печью для позднего ужина с вином, зеленью и шашлыками.

Большие мальчишки разожгли печь, а мелкие носились от поленницы к веранде, поднося отцу и дяде древесное топливо, устраивая негласное соревнование на скорость и выносливость. Мария и Даринка вместе резали овощи и зелень в салат. Катарина разносила бокалы, ставила на стол объёмные тарелки с хлебом, ароматным домашним сыром, крупными оливками и вялеными помидорами. Трещала, делая вокруг все красивым, сказочным и уютным, открытая печка. К вечеру стало холодать, и было принято решение мясо жарить не на печи, а принести мангал: уж очень не хотелось всем расставаться с невероятной огненной аурой и добрым теплом. У печки было жарко, а вот вдали от нее — довольно промозгло, и Даринке, в ее модной курточке, стало зябко. Она только повернулась в поисках тепла, а ее плечи уже накрывало что — то объемное, большое. Пушистое. Ромка как — то умудрился в перерывах между подкладыванием дров и нанизыванием мяса на шампуры сбегать в дом и принести ей огромную вязаную кофту, сладко пахнущую нежностью. Укрывая девушку, он задержал свои руки, обвивая Горянову в кокон, притягивая к себе. И так они стояли, пока суровый Данилкин взгляд не отправил Романа обратно к мангалу. Катарина и Мария, наблюдавшие эту картину со стороны, переглянулись и разом засмеялись.

— Строит тебя, Ром, свояк — то …

Но вот уже потянуло запахом готового мяса, и все заняли свои места за столом, только Елисейка, вопреки молчаливому взгляду отца, забрался не на приготовленный ему стул, а на колени к Горяновой, деловито расстегнул ее огромную кофту, уселся и также невозмутимо застегнул пуговицы этого вязаного монстра у себя на пузике, сладко приваливаясь спиной к Даринке.

— Все! Койми меня! Я у тебя в зивотике! — и на уговоры бабушки и мамы не реагировал, сообщая периодически утробным голосом: — Я никого не слысу! У меня есё усей нет!

— Елисей! У тебя сейчас реально ушей не станет! — чуть повысил голос Данила, и Елисейка в кофте обиженно засопел, высовываясь.

— Ну, пап…

— Данила, позвольте ему посидеть так, пожалуйста! — попросила Даринка.

Тот свел брови и сурово кивнул:

— Ладно. Не долго! Слышишь, Елисей.

Даринкино пузо энергично закивало.

За столом ели с аппетитом и разговаривали. Обо всем на свете. О книгах, о фильмах, о людях, о семье. Горянова с удивлением узнала, что у Роминой мамы в Италии шесть сестер, и Катарина среди них старшая. А эту огромную кофту вязала младшая среди сестер — Франческа, которая всегда вяжет что — то огромное, потому что сама ростом под два метра. Что Ромкины мать с отцом перебрались в Италию после смерти ее родителей и что сама Катарина приезжает раз в полгода в Россию, чтобы повидать дочерей и сына. Что под городом Бари у них плантация фруктовых садов. Что Даринку ждут в гости к следующему урожаю персиков и нектаринов и что ее угостят fico d’India — очень вкусными плодами кактуса. Что в семье есть еще одна сестра, но у нее серьезная презентация в Питере, и она приедет с мужем и детьми чуть позже.

Все это было настолько ошеломительным и невероятным, целый огромный Ромкин мир открылся Даринке — светлый, прекрасный, радостный, теплый. Мир, частью которого очень хотелось быть. В пузике давно спал, сладко посапывая, Елисейка, а теплая Ромкина рука нежно гладила горяновскую ладонь. И всюду плыла, обволакивая сидящих, искренняя любовь и настоящая забота. Самая большая драгоценность в этом мире. На память пришло чудесное четверостишие, которое Олька повесила у себя в офисе над боковинку шкафа у стола:

Когда устал и жить не хочется,

Полезно вспомнить в гневе белом,

Что есть такие дни и ночи,

Что жизнь оправдывают в целом.

«Да, — улыбаясь, подумала Горянова, — сегодня один из таких невероятно счастливых дней. И какое это счастье — просто жить!»

Но сумерки сгущались. Холодало. Догорали последние поленья. Пора было собираться в дом, а у Горяновой даже мысли не возникло, что вообще — то пора ехать в город, ну не оставаться же, в самом деле, здесь на еще одну ночь. Даринка попыталась встать, что оказалось невозможным — Елисейка сильно смещал центр тяжести, делая нехитрое занятие неисполнимым. Мария рассмеялась, наблюдая за безуспешными попытками Горяновой встать, и указала Даниле на Даринкино пузо.

— Сейчас заберу! — сказал тот жене.

Сладко сопящий Елисейка перекочевал на руки к отцу, и женщины стали убирать со стола. Даринка поискала глазами Романа, но тот, сорванный пять минут назад неожиданным настойчивым звонком, отсутствовал. Горянова с большим удовольствием вместе с Катариной и Марией приводили в порядок веранду — дружно, ловко, слаженно. Где — то внутри сердце замечало, как приветливо, душевно смотрела на нее Катарина, как открыто и правдиво улыбалась ей Мария, и как она сама совсем не чувствовала никакой преграды между собой и Ромиными близкими.

Шеф появился в дверях и минуту — две любовался ими. По — другому и не скажешь. И Горянова чувствовала его взгляд всей своей кожей, и этот взгляд волновал ее, заставляя сердце биться неровно и быстро.

Даринка понесла в дом последнюю тарелку, когда Роме снова позвонили. Он, уже занятый разбором стола, попросил:

— Дарин, принеси, пожалуйста, мой телефон, я его на кухне оставил.

— Угу! — кивнула Даринка и пошла в дом.

Звонок разрывался, требовал, кричал, разве что ногами не топал.

Горянова взяла его в руки, и дисплей снова ожил, вибрируя, бросая в пространство музыкальный крик и яркую надпись: Зайка.

Даринка была совсем не готова это увидеть. Совсем не готова. Только не сегодня… Где — то внизу живота скрутила мгновенная боль. Девушка задохнулась, пытаясь привести мысли в порядок. «Он ничего мне не обещал! Он ничего мне не обещал! Мы ведь не встречаемся!» — билась в мозгу, пытаясь прорваться к душе, спасительная, охлаждающая мысль. Но боль, боль была слишком сильной. Слишком осязаемой. Потому что надежда была… Эта подленькая, мерзкая надежда… Слезы, не спросясь хозяйку, брызнули из глаз.

«Стоп!» — приказала себе через минуту Горянова и твердо вытерла соленые капли. Крепко взяла в руки телефон. Вздохнула, приводя свои мысли и чувства в порядок. И вышла на порог. Она шла к Ромке, совсем не замечая, что на веранде почему — то прибавилось на одного человека. И лишь подойдя совсем близко и протягивая Савелову телефон осознала, что все молчат. Она медленно обвела всех собравшихся взглядом.

— Лев Борисович? А что вы здесь делаете?

Тот жестко и твердо ответил:

— Девочку свою приехал домой забрать.

И заторможенная Горянова не сразу поняла, что он говорит о ней. Ситуацию спасла Зайка, снова громко и настойчиво позвонившая. Савелов перевел хмурый взгляд на дисплей, потом на Горянову, на ее блестящие от слез глаза и потянулся:

— Дарина… Это…

Но девушка уже не слушала. Она прощалась с семьей, ледяными руками снимала кофту, передавая ее Катарине.

«Как вовремя!» — мелькнула здравая мысль.

— Пойдемте, Лев Борисович! Пора и честь знать.

И обернувшись, постаралась вложить искреннюю благодарность в прощание:

— Спасибо вам за сегодняшний день! Он был прекрасным! Я была очень счастлива сегодня… со всеми вами познакомиться…

И потом с огромным трудом посмотрела на ошеломленного Романа и с явным усилием выдохнула:

— До понедельника, Роман Владимирович! Спасибо вам…

На большее ее не хватило…