Глава 28

Егоров на связь не выходил. Даринка всю вторую половину дня держала телефон перед собой: боялась пропустить звонок. И ей совсем не нравилось это муторное ожидание. И все время, пока она работала в ожидании этого звонка, ей вспоминались слова Ромки, сказанные сегодня, когда они обедали:

— Дарина, я хочу объясниться с Егоровым сам.

Нет! Нет! Тогда она сразу отмела этот спасительный, но такой малодушный выход: уж с кем — кем, а с Егоровым она должна объясниться без посторонней помощи. Как говорится, любишь кататься, люби и последствия. Время неумолимо пододвигалось к пяти, а от Егорова еще ни весточки. Роман Владимирович, который за сегодня столько раз выходил из кабинета то ли по делу, то ли беспокоясь, внимательно оглядывался на Даринку.

— Мне не нравится твой страх, — прямо, без обиняков сказал он и мрачно потянулся к телефону.

— Нет! — резко остановила его Горянова. — Нет! Это мое дело!

Роман Владимирович поморщился и недовольно покачал головой, решительно направляясь прочь.

— Чего — то атмосфера мрачная, — незаметно подошла Лилька, — что вы там с шефом на обеде обсуждали такое, что Роман Владимирович сегодня чернее тучи? А? Дарин? У нас с фирмой все нормально?

— Я откуда знаю? — Даринка попыталась выглядеть обычно.

— Но Ромка с тобой кушал, может, сказал что?

— Мы не обсуждали дела фирмы.

Лилька обиделась:

— Вечно ты так! Никогда не поделишься! Я тебе все всегда рассказываю!

Горянова отложила в сторону бумаги и потянулась к Резенской, с трудом удержав ехидство в голосе:

— Значит, ты все мне рассказываешь? — она даже язвительную улыбку постаралась смягчить. — Ладно! Тогда на простой вопрос ты ответишь.

Резенская насторожилась:

— Какой вопрос?

— С кем ты сегодня уходила в перерыв?

Лилька вспыхнула. Вздохнула глубоко. И ничего не ответила. Даринка честно выждала минуту — другую.

— Вот и я о том же, Резенская! — саркастически хмыкнула она и со спокойной совестью снова окунулась в работу.

Лилька виновато молчала, не двигаясь с места и о чем — то судорожно размышляя.

— Резенская! — цыкнула Даринка, которой порядком надоела эта соляная статуя с неизжитым комплексом вины. — Не стой столбом! Ты, между прочим, савеловский зам! Так кому лучше знать о состоянии фирмы, как не тебе? Шагай работать!

Лилька удалилась. Прямо — таки оскорбленная в лучших чувствах Мария Стюарт… А Горянова решила снова позвонить Егорову. Тот не ответил.

Время неумолимо подходило к шести, народ постепенно рассасывался, А Даринка все еще безуспешно гипнотизировала молчавший телефон.

— Лиль, — позвала подругу Горянова, видя, что та собирается уходить. — Ты сегодня меня к себе домой не пригласишь?

— Сегодня? — удивилась Резенская. — Нет…

— Почему? — бестактно было так спрашивать, но у Даринки возникла гениальная идея, а когда у Горяновой созревает какая — нибудь идея, то ей сам черт не брат. — Я ненадолго. И не совсем к тебе…

— Прости! Но у меня планы…

— Что? Даже домой переодеться не заедешь перед встречей со своими таинственными планами? — ехидство явно было системным горяновским признаком.

— Нет… — Резенская уже была само спокойствие и интеллигентность. — Меня от Гродинки заберут…

— Блиииин! Резенская! Ты рушишь мою невероятную задумку.

Лилька довольно улыбнулась.

— Дарина, давай я лучше консьержку предупрежу, что ты ко Льву Борисовичу в гости зайдешь, и надобность в моем присутствии отпадет сама собой…

Горянова, пребывая с неглубокой задумчивости, согласно покивала:

— Так — то оно так… но если Егоров разбушуется, то где мне скрываться от его праведного гнева? А?

Лилька внимательно посмотрела на Горянову, не понимая, шутит та или говорит серьезно:

— Лев Борисович очень спокойный, рассудительный человек. К тому же сегодня он точно бушевать не станет.

— Почему? — оживилась Даринка.

— Причина есть…

— Какая?

Довольная Лилька иронически поджала губы:

— Придёшь — увидишь!

— А подробнее?

— Без комментариев, Горянова! Без комментариев! — и видя, что подруга еще вся в размышлениях, добавила удовлетворенно: — Так я звоню?

— А! Была не была! — решилась Даринка. — Звони своей акуле!

Резенская рассмеялась. Звонок был сделан быстро, и Лилька в отменном настроении покинула Гродинку. А Горянова решила еще раз позвонить… Когда егоровский телефон ответил, Даринка даже не поверила и запаниковала.

— Д. ариноч. ка! Рыб…анька моя! — ответил в телефоне нетрезвый егоровский голос. — Как же я сссса… скучился!

— Добрый вечер, Лев Борисович! — оторопела Горянова от такого поворота.

— Ка…неш…на добрый! Ик! Тыжжжжжж позвонила!

— Да я целый день Вам звоню…

Егоров счастливо икнул:

— А я видел!

— Лев Борисович! Нам бы поговорить нужно… но если вы сегодня не можете, то… — она не успела закончить, Егоров её прервал.

— Нам таааак нужжжжж…но пааа…говорить! Ой! Как нужно, рыб…анька моя! Я сейчас немного прове…т…рюсь и приеду за тобой!

— Не надо за мной! — испугалась Горянова. — Я сейчас сама к вам приеду. Можно?

— Лап…а…нь…ка каааа мне при…ййй. е…дет! Моя лапонька! — и телефон отключился.

Вот что это сейчас было? А? Даринка замерла в растерянности. Ехать домой к Егорову, когда тот пьян, может оказаться большой ошибкой. С другой стороны, если он в таком состоянии становится добряком, то это будет весьма кстати. Даринка решительно подхватила сумку и пошла к Ромке — предупредить. Единственное, она не собиралась сообщать Савелову, что Егоров, судя по всему, был в зюзю пьян.

— Почему тебе так необходимо разговаривать с Егоровым у него дома, а не на нейтральной территории? — Савелов сдерживался с трудом, пытаясь говорить спокойно.

— На своей территории человек чувствует себя защищенно, поэтому спокойнее относится ко всякого рода неприятностям. Это закон!

— Мне не нравится эта идея, Дарина! Поговорите завтра в моем присутствии!

Даринка не удержалась и обняла Ромку за талию, прижимаясь к нему и против воли расплываясь в довольной улыбке:

— Нет! Мы поговорим сегодня! — сказала она как можно мягче. — Но мне очень приятно твое беспокойство, шеф! Безумно приятно! Но… тебе все равно придется принять мое решение… — и она сделала щенячьи глазки. — Пожалуйста! Не бойся за меня, Ром! Я все сделаю правильно…

Жаль только, хвостика у Горяновой в тот момент не было, а то бы она им завиляла. Роман Владимирович сдался не сразу. Аргументы в защиту теории опасности егоровского жилища он подбирал и озвучивал долго — минут двадцать, но Горянова умела терпеливо ждать. За последний месяц терпения у нее прибавилось — целая туча! В результате Савелов усадил ее в машину и строго — настрого обозначил, что если через полчаса Горянова не выйдет, то он сам за ней придет. Даринка послушно кивала, соглашаясь со всем — хорошая все — таки привычка! Она не стала расстраивать любимого реальностью: что фиг того пустят в егоровский дом, даже если Роман Владимирович станцует джигу голышом. Приэтажный аллигатор без предварительной записи не принимает.

— Я тебе позвоню! — успокоила Даринка Романа, выскакивая из машины. — Все будет хорошо!

Аллигатора в юбке Горянова прошла на ура и даже удостоилась благосклонного оскала. Но в лифте, глядя на себя в зеркало, поняла, что ее основательно потряхивает от страха. Или эта бледная девушка с расширенными от ужаса зрачками — не она. Однако оттягивать объяснение Горянова была не намерена. Девушка вышла из лифта, но шаги давались ей с трудом. Дверь кабинки уже минуты три, как закрылась, а Горянова все еще уговаривала себя:

— Все будет хорошо! Все будет хорошо! Он умный и сдержанный человек. И он тебя не съест. Ты противная и местами горькая!

Она даже закрыла глаза, повторяя эту мантру раза три — четыре.

— Не зъист, но пинадкусывать в порыве страсти очень даже может, — заржал над ухом до боли знакомый голос, от которого Горянова вздрогнула. И открыла глаза.

Герка, красивый, подросший, набравший за этот год роста и возраста и просто мужского очарования, Герка стоял и улыбался в свои бесстыжие, белозубые тридцать два зуба.

— Теть! — сказало это очаровательное явление. — А ты всегда была такой красивой или у меня просто от воздержания крышу сносит?

Горянова так обрадовалась ему, что даже не стала отвечать, а вскрикнула и порывисто, с искренней нежностью обняла этого уже довольно высокого идиота и сладко чмокнула его в шеку.

— Герка! Как же я рада тебя видеть! Какой же ты стал! Ууу!

Тот подкатил глаза и цыкнул, словно его достали горяновские телячьи нежности, но Даринку ведь не проведешь. Она чувствовала, что он безумно рад её видеть. Горянова ухватила его мордочку ладошками и смачно приложилась трехкратным звонким чмоком к его щеке. Довольный, как слон в бассейне, мажорчик слабенько отбивался:

— Ой! Ну хватит, теть! Сказал же, хватит! Между прочим, у меня длительное воздержание! И я сейчас, не фигурально выражаясь, просто кончу от счастья!

— Пошляк! — светилась от радости Горянова. — Все такой же пошляк!

— Ты тоже не изменилась, теть… Дурь эмоциональная из тебя по — прежнему так и прет… Ну, ладно! Давай я тоже что ли тебя потискаю, не все ж тебе… — и в ответ крепко обнял Даринку.

Они стояли обнявшись. И Горянову отпускал страх, потому что с Геркой… ну с Геркой ей действительно не страшен больше Егоров. И разговор тоже не страшен. К тому же, сколько можно стоять и обниматься? Даринка осторожно отстранилась, все также счастливо рассматривая мажорчика и, протянув руку, взъерошила Геркины мягкие волосы.

— Красавчик! Глаз не оторвать! Я очень рада тебя видеть, Гер!

Герка покачал головой, соглашаясь, Но потом добавил достаточно ехидно:

— Ну, то, что ты мне рада, это понятно! По — другому и быть не могло! Только… чего — то мне кажется, что ты рада видеть меня не потому, что я это я, а потому, что у тебя сегодня очень так вовремя образовался такой дополнительный буфер? А?

Горянова рассмеялась и не стала отпираться!

— Проницательный ты, Герман Львович! Попал в яблочко! Ну? Так и будем на пороге стоять? Или все — таки в дом пригласишь?

— А что? Без приглашения ты типа вся такая аристократка английская повернешься и уйдешь?

— Нет! Я точно не уйду! Мне с твоим папой поговорить нужно.

Герка вздохнул:

— Бросать папку пришла?

Горянова поморщилась.

— Бросать, бросать! — покачал головой Герка. — Бедный папка. Он, кстати, после твоего звонка в героическом темпе трезвеет. Но почти безуспешно. Так чего ты медлишь? Пошли, ренегатка! Нанесем родичу удар под дых!

Квартира у Егорова была большая, но сумбурная какая — то. Зато все обставлено дорого — богато. Столовая тоже имелась. Вот только Лев Борисович в лучших традициях рабоче-крестьянской эстетики предпочитал кухню всем остальным помещениям. На роскошном кухонном столе из карельской березы лежала газетка, на которой стоял бокал для шампанского, полный водки, — одна пустая бутылка из-под этого огненного напитка уже валялась под его ногами, а вторая, початая, стояла на столе. Картину довершала круглая пластиковая тара с порезанной селедкой в масле. И черный бородинский хлебушек с полосками зеленого лука, поэтично расположившийся на газетке. Лев Борисович был пьян. Но в разуме. Ноги, судя по всему, не ходили, но язык ворочался и голова соображала. И даже речь почти не страдала.

— Дариночка! — немного заплетаясь языком, обрадовался Егоров.

Герка притащил два стула и поставил их напротив отца — один для Горяновой, другой для себя.

— Садись! — кивнул он Даринке, невозмутимо занимая свободное сиденье.

Стало очевидно: Герман не собирается подслушивать: он будет непосредственным свидетелем происходящего. Даринка нахмурилась и показала глазами, что Герке, по — хорошему, нужно свалить в ближайшую комнату, но тот нагло покачал головой и устроился поудобнее. Горянова вздохнула и присела на стул. Что ж, пусть будет свидетелем.

— Пить будешь? — с трудом выговорил Егоров, наводя фокус на Горянову.

— Воздержусь.

— Вот и я воздерживался! А зачем?! — горько выдохнул Егоров и икнул.

— Закусывай, пап! — Герка придвинул отцу селедку с хлебом.

Лев Борисович перевел на Германа полуприкрытый взгляд:

— Эх, сына! Что же это делается!

И снова повернулся к Горяновой

— Прости меня, Дарина! Прости! — вдруг покаянным тоном начал Егоров.

— За что? — удивилась та.

— За то, что я мудак! Я думал, что я мужик! А я мудак! — и вдруг со всего маха треснул по столу кулаком.

— Пап! Не буянь! — подскочил Герман, вовремя подхватывая чудом не разбившийся бокал и судорожно отрывая кусок газеты, на которую попало расплескавшееся из селедки масло.

— Мудак твой папка, Геруша!

Егоров покачал пьяной головой, обхватил ее руками и застонал.

Даринке стало невыносимо жаль его:

— Лев Борисович? Что с Вами? Я могу Вам чем — нибудь помочь? — спросила тихо.

Он поднял голову, усмехнулся горько и потянулся к Горяновой. С невероятной тоской он теперь смотрел на нее, и Даринка не отодвинулась, просто замерла. Столько боли, столько сожаления было в его лице сейчас. И сильная рука, потянувшаяся к Даринкиному лицу, бессильно упала на ее коленку.

— Указом президента России Владимира Путина — патетически понизив голос начал Егоров, — начальником следственного департамента МВД РФ назначен генерал-майор полиции Лев Борисович Егоров.

— Ой! Поздравляю! Это же здорово! — Горянова искренне обрадовалась новости.

Но Егоров покачал головой и тяжело вздохнул:

— Наивная, добрая девочка! Неужели не понимаешь?

Даринка покачала головой. А Егоров закрыл руками лицо и выдавил из себя:

— Это значит, что я уезжаю. И что не будет у меня теперь на тебя времени, девочка моя! На шмар всяких будет время, а на тебя нет! И я самый настоящий мудак, потому что власть для меня — он вздохнул, сдерживая что — то рвущее нервы, и выговорил Горяновой прямо в лицо четко, громко, цинично: — Власть для меня — слаще бабы!

Молчание повисло над столом. А потом Лев Борисович попросил:

— Не держи на меня зла… — и добавил погодя: — Наливай, Герман!

Спустя пять минут Герка провожал Даринку. Они молчали, мажорчик галантно подал ей пальто.

— Да! Вот как оно бывает…

— Ты не знал?

— Нет! Откуда? Указ — то пока не опубликован…

— Ну, это к лучшему. Ты не говори ему, Гер, зачем я приходила…

— Малодушничаешь?

— Есть такое дело! — невесело усмехнулась в ответ.

— Эх! — вздохнул мажорчик. — А я похвалиться так и не успел…

— Чем?

Герка тихо рассмеялся:

— Да я батю разыграл знатно.

Даринка улыбнулась, поощряя рассказчика. Герка доверительно наклонил голову:

— Это я ему напел, что у тебя нерушимые принципы и ты только после месяца — двух, то есть после серьезной проверки чувств в постель пустишь. А раньше — ни — ни!

Даринка рассмеялась:

— Так вот оно что… Стоял на страже моей добродетели?

— Неа! — вздохнул Герман и шкодливо поморщился: — Опасался всерьез, что батя облажается. Он же у нас школяр старой школы — берет напором, а не мастерством…