Глава 29

И все же задумчивая и серьезная уходила от Егорова Даринка. Потому что нельзя то, что сегодня так счастливо и почти безболезненно разрешилось, считать обычным. Такие подарки судьбы нужно ценить, потому что, принимать их, как должное, — глупо. Эта мысль появилась страшной лавиной — ниоткуда — и накрыла с головой. Горянова, Горянова! А ведь вся эта история достаточно легко могла обернуться трагедией. Не той, яркой трагедией, что более привычна нашему воображению, но обыденной, длящейся целую жизнь, полную горьких сожалений… Жизнь не с тем.

На пороге Даринка по-матерински, в щечку, поцеловала Герку, еще раз нежно потрепав по его красивой белокурой голове. Да и задержала руку, чтобы погладить его чистое, такое повзрослевшее лицо.

— Спаситель мой… Какое счастье, Гер, что ты случился в моей жизни… — выдохнула с невероятной нежностью.

Тот сглотнул с трудом и смотрел на нее серьезно, сведя брови. Секунд семь смотрел. Но потом умилительно подкатил глаза и покачал головой:

— Иди уже, горюшко ты мое, родственное! А то папка протрезвеет ненароком и побежит возвращать…Я ж не сдюжу…

— Иду… — послушно кивнула Горянова, но не удержалась и выдала:- Кому ж ты такой достанешься? Ты ж не парень — ты ж золото!

Герка саркастически хмыкнул:

— Ну, если золото, то тогда Центральному хранилищу ЦБ РФ, — а потом наклонился вперед, к Даринкиному лицу близко, и сказал так, как говорят только с очень дорогими людьми — трепетно: — Ты сама не страдай, теть, а мы с папкой в бобылях не останемся. Кто — нибудь да пригреет!

Даринка не поехала домой. Так и Роману сказала:

— Хочу по набережной пройтись, Ром! А то мысли всякие в голову лезут…

Внутри все скручивалось то ли от страха, то ли от облегчения. Роман Владимирович не спорил, не торопил, и вопросов не задавал, в Горянову внимательно вглядевшись. Один только себе и позволил:

— Как все прошло?

Даринка невесело губы скривила:

— Удачно. Звезды, видимо, сошлись.

И все. Да разве перескажешь? Не хотелось в водовороте слов потерять что — то важное. Теперь они неспешно брели вдоль тихой, кое — как освещенной набережной, пересекаясь иногда с редкими прохожими, идущими навстречу. Савелов машину бросил непривычно — наобум, прямо под запрещающим знаком в самом начале улицы.

— Эвакуируют, Ром! — расстроилась тогда Даринка.

Но Савелов только рукой махнул небрежно и сплел ее ладошку со своей, потянув вперед. Они неспешно шли. Даринкины полусапожки ритмично отбивали такт. И было в этом размеренном такте невероятное умиротворение. Молчали. И каждый думал о своем. Горянова все прокручивала в голове весь последний месяц, всерьез поражаясь собственной слепоте и малодушию. Долго размышляла. Успела полнабережной пройти, прежде чем мысли о том, как легко искалечить свою жизнь собственной небрежностью и бездумностью, отпустила. Зато теперь… Ее ладонь в теплой Ромкиной руке. И все так, как и должно быть. Даринка вдруг выдохнула все напряжение прошлого и счастливо, беззаботно улыбнулась, всем своим существом ощущая Ромкино тепло. А он шел рядом молча. И неровный свет фонарей то освещал его, то падал на него странной волшебной тенью.

— О чем думаешь?

Роман Владимирович повернул к Даринке голову.

— О тебе…

Горянова фыркнула смущенно:

— Ооо….

И отпустив Ромкину руку, стремительно подошла к самому парапету. И стояла теперь, чуть подавшись вперед, сама не зная, для чего, наверное, чтобы полюбоваться, как мирно плещется впереди тихая вода. Но разве от Ромкиных рук теперь скрыться? Они обвили ее крепко, целиком, прижимая дрожащей спиной к крепкой мужской груди. Теплое дыхание Савелова обожгло кончик ее уха и тихий шепот мурашками побежал по шее:

— Тебе со мною скучно, а мне с тобою — нет. Как человек — ты штучна, таких на свете нет. Вас где — то выпускают не более пяти, как спутник запускают в неведомой степи…

Горяновой стало не по себе: нежность, какая — то даже Ромкина странная романтичность так была непривычна. Хотелось убежать от этого, потому что Даринка мало верила в реальность мечтательности и идеализма. Какие нахрен стихи?!

— Опять трусишь? — слова прозвучали слишком серьезно.

Даринка вздрогнула и, находясь в кольце Ромкиных объятий, с трудом, как смогла, запрокинула голову, чтобы ответить…

— Не бойся, — выдохнул он ей прямо в губы, — каким — то невероятным движением развернув к себе. Он был возбужден, и Даринка даже сквозь многослойную осеннюю одежду слышала сильное и громкое биение его сердца. — Не бойся, маленькая моя. Ни слов моих, ни нежности, ни моей любви… не бойся, пожалуйста! Все это настоящее, Дарина… И все это твое… — его поцелуй был сильным, но совсем недолгим, и Горянову трясло.

— Знаешь, — Ромка опять слишком сильно прижал ее к себе, — я не буду прятаться от тебя, чтобы казаться умнее, сильнее, мудрее, Дарина. Я буду собой… И пусть с другими я циничная сволочь, но не с тобой. Потому что где — то в душе я все тот же наивный пацан, родившийся в СССР… И я хочу любить тебя незащищенно… не кутаясь в броню горького опыта.

Даринка, чуть выпутавшись из его хватки, снова подняла голову, вглядываясь в Ромку оторопело.

— Я буду часто говорить тебе, как вот сейчас, когда мы одни, какая ты невероятно красивая… Какая ты нежная… Сладкая…

Горяновой опять стало не по себе, ну зачем эти слащавые слова?! Но Ромка, Ромка был такой серьезный сейчас … и другой, словно в нем правда уживалось два совершенно разных человека…

— Просто мне трудно, Ром! Мне очень трудно верить комплиментам и красивым словам… — вдруг неожиданно для себя произнесла Горянова. — В красивых словах обычно столько фальши, столько неискренности…

Савелов вдруг театрально изломил бровь:

— А что делать? Твой мужчина любит поговорить, — и усмехнулся. — Привыкай! Только я буду говорить все это тебе, а не на публику… Например, как мне хочется зацеловать тебя всю…

Горянова снова фыркнула, чтобы скрыть детское, такое дурацкое смущение (Блиииин, да почему в Ромкиных объятиях она все время чувствует себя малоопытной школьницей?):

— И в чем же дело? Целуй! — сказала хрипло и язвительно добавила: — А то у болтливых мужчин весь пыл в слова уходит…

Зря она так…Савелову не нужно было приглашения. Его губы знали, что делали: властно, сильно, не желая сдерживаться, эти губы, они настойчиво, не давая вырваться, сумасшедше целовали сначала губы, потом уже не только губы и лицо, но и все открытые участки ее кожи, рождая безумное желание. Оторваться друг от друга было трудно и почти невозможно… Спасибо ледяной Ромкиной руке, что расстегнув пальто, скользнула под кофту на талию, обжегши разгоряченное тело неожиданным холодом.

— Рооом, — тяжело дыша оторвалась Горянова, — здесь народ ходит…

— Мг… — не вникая в ее слова, согласился Савелов и, явно желая продолжать, снова потянулся к губам, властно прижимая к себе.

Но Даринка не дала себя поцеловать и отвернулась. И они теперь стояли, обнимаясь, безуспешно пытаясь сделать ровным дыхание.

— Горянова, и как это произошло?! — нервный смешок выдал его волнение с головой.

Он все еще пытался дышать спокойнее, поэтому мощно выдыхал горячечный воздух в ее макушку.

— До сих пор в голове не укладывается! Неужели я действительно стал тебе дорог?! И ты правда любишь меня… Не обманываешься, как обычно?

Даринка не ответила. Вот что на это ответить, когда она только что, забывшись от неконтролируемой страсти, чуть не позволила разложить себя прямо на улице…

— Пошел ты, Роман Владимирович!

Савелов счастливо рассмеялся, еще сильнее прижимая ее к себе.

— Грубиянка! А я ведь так любил тебя все это время! Любовался тобой, жалел тебя, ругал, ревновал до судорог, хотел безумно… И как Егорову голову не проломил, не знаю…

И он снова поймал ее губы. И они стояли и целовались на холодном осеннем ветру под тусклым набережным фонарем. И у нее сердце замирало так сладко. И ей срочно хотелось большего. Хотелось, чтобы он прижал ее уже к чему — нибудь и трахнул со всей силы. И она опять совсем забылась, горячечно просунув руки ему под рубашку и касаясь, как в бреду, теплой бархатной кожи и кубиков пресса, что они на улице и что здесь ходят люди…

— Горянова, — привел ее в сознание его тяжело дышавшее дыхание. — Может, найдем место поукромнее? Не будем дразнить людей внезапно вспыхнувшей страстью…

Она, вся раскрасневшаяся с припухшими от поцелуев губами и совсем шальными глазами, только кивнула.

— Уууу! — застонал Савелов. — Какой идиот оставляет машину так далеко!

И они расхохотались. Он схватил ее за руку, и они побежали, смеясь над собой, потому что пробежка обещала быть долгой. Хорошо, хоть иногда они останавливались, но Ромка снова принимался ее целовать, и Горянова теряла голову.

До машины они все — таки добрались, с трудом. Внизу живота давно все ныло, горело, пульсировало. И хотелось, чтобы Ромка уже был там. Внутри нее. Савелов усадил Горянову в машину сам, потому что она словно потерялась. Не реагируя ни на что, просто заторможенно следила, как он пристегивает ее к сиденью, как захлопывает дверь. Как быстро обегает машину, как судорожно садится, пристёгиваясь, криво усмехаясь чему — то, словно не веря, потом тянется и снова сильно целует ее, неосторожно кусая губу. Потом машина рвет с места, набирая по уже опустевшим улицам бешеную скорость. Как он правит одной рукой, не отрывая глаз от дороги, но другой судорожно стискивает ее ладонь. Как вытаскивает ее из машины спустя какое — то время, словно тряпичную куклу, и снова целует, вдавливая в себя, и эта темнота в глазах становится еще сильнее, потому что дверь какого — то подъезда хлопает, открываясь. Лифт дрожит и кружится, потому что там они не размыкают губ, и пальто и даже пуговицы на блузке уже расстегнуты, и горячая рука нетерпеливо рвет застежку впереди на выемке, и ладонь опускается на теплую грудь, сминая ее.

Ни квартиры, ни коридора, ни своей одежды на полу — ничего Горянова не заметила, лишь только мягкую долгожданную кровать и Ромку, раздевавшего быстро. Он вошел в нее сразу, целиком, разумно решив, что часовой уличной прелюдии более чем достаточно. Или просто устав ждать. Кто знает? Но Горянова была благодарна за это. Потому что тело и так сводило от каждого его прикосновения. Он разложил ее на постели, как гимнастку, пополам, немилосердно задрав ее красивые ноги вверх, чтобы иметь возможность прижиматься сильно и без остатка и не отрываться от ее губ. И он совсем не был нежен, но Горянова счастливо подчинялась, потому что не было в том, что он делал сейчас с ней ничего обдуманного, а просто чувствовалось, что Ромка хочет быть в ней как можно глубже. Как можно сильнее. И когда сладкая судорога, разливаясь по телу и покалывая в кончиках ног, накрыла Горянову, она замерла и тихо вскрикнула, принимая еще несколько последних Ромкиных сильных движений внутри нее. И почти потеряла сознание, потому что в ушах шумело и перед глазами плыли ртутные капли.

Ромкины руки приподняли ее, и в горло потекла холодная влага. Горянова открыла глаза: голый Роман Владимирович бережно поил ее водой.

— Как ты?

Даринка мысленно застонала: ну что за человек, что за вопрос дурацкий! Вот что на это отвечать? Спасибо, Роман Владимирович, оргазм был улетный. Может, как — нибудь еще повторим? Блиин! Зачем слова, когда и так все понятно…

— Благодарю! Вы всех удовлетворили… — выдохнула с трудом.

Савелов счастливо рассмеялся и, поставив бокал с водой на прикроватный столик, подхватил Горянову на руки.

— Решили меня, как новобрачную, перенести через порог? — ехидно осведомилась она, чтобы скрыть невероятное смущение. — Так уже поздно… Плод сорван, так сказать. Чего уж на руках таскать? Чай не безногая.

— Я тоже тебя люблю, Дарин, — все также солнечно улыбаясь и крепко держа ее на руках, прошептал Савелов, чмокая Горянову в нос. — Мыться пошли…