Глава 4

Был ранний июнь. Страну трясло от преддверия ЧМ, а в Воронеже даже разместилась команда Марокко, и ее колоритные болельщики уже толпились по утрам на остановках вместе с остальным воронежским народом, пугая местных необъятными одеяниями, похожими на древнеримскую тогу, и многочисленными мужскими украшениями. Горячая пора у Горяновой схлынула: коммуникации были проведены, основной каркас здания установлен, перекрытия проверены, остов обшит, проводка уложена, оставалась последнее — отделочные работы и окончательный брокеридж торгового центра. Горянова теперь вообще высыпалась, у нее даже вполне нашлось время, чтобы раза два послушать вместе тетушкой Ануш отвратительные новости по госканалам, предпочитавшим Украину и Сирию родной стране, и посмотреть пару — тройку странных весенних сериалов, от которых, надо признаться, Даринка за эти полгода сильно отвыкла. Поэтому когда Самвел Тимурович попросил ее приехать среди недели, то она с радостью согласилась, просидев до поздней ночи, собирая в одно единое материал о проделанной работе.

— Спать иди, ачхик*! — возмущалась тетя Ануш.

— Сейчас, только циферки все приведу в божеский вид, чтобы читать было понятно.

— Вай! Самвел Тимурович в любом виде цифры прочитает! Он армянин!

— Да! Армяне вообще все гении, талан на таланте! — не отрываясь от работы, соглашалась Горянова, зная, что тетушку Ануш все равно не переспоришь, а поэтому старалась быстрее стучать пальчиками по клаве, чтобы в скорый срок все закончить.

Завершила все к часу ночи, распечатала, довольная собой и жизнью вообще, и побежала поспать часика два — три: вылет предполагался ранним. В пять тридцать утра Горянова, презрев свое неприятие маленьких самолетиков, уже была в аэропорту, сияя простой незамысловатой красотой, облаченной, правда, в новенькие джинсы от Томми Хилфигера и шикарную летнюю шелковую блузку от Алены Ахмадулиной — единственное ее приобретение за эти вполне денежные полгода. Деньги у Горяновой скопились немалые, потому как время тратить их не находилось. Да и желания особого не наблюдалось. А самой большой суммой, снятой в январе с зарплатного счета, оказался тот самый пресловутый долг Савелову, срощенный с деньгами, пошедшими на покупку горячего новогоднего тура. Ну не могла Горянова принимать такие подарки…

— Да я теперь богачка, — невесело тогда усмехнулась Даринка, — разглядывая в телефоне немалый остаток после выплат Роману Владимировичу.

Он тогда сразу перезвонил и ехидно, как только мог, заметил:

— Горянова, то, что ты дура бескорыстная, не знал, но подозревал всегда…

— Какие — то претензии, Роман Владимирович? — Даринку неприятно кольнул язвительный тон Савелова.

— Неееет! — выдохнул он. — Кто ж в здравом уме от денег — то откажется?

— Вот и хорошо! Вот и не отказывайтесь! — обиду было ничем не скрыть.

— Ты бы еще себе проценты за использование начислила, — процедил начальник, — так вообще было бы круто!

Даринка расстроенно засопела в трубку.

— Горянова, — немного смягчил тон Савелов, — ты нормальной женщиной не хочешь побыть? Так, чисто для разнообразия? Или ты подарки только от юродивых принимаешь? У остальных не комильфо?

— Мы с вами не в тех отношениях, Роман Владимирович, чтобы такие дорогие подарки принимать, а в остальном — чем точнее расчет, тем крепче дружба!

Савелов на том конце помолчал, а потом уточнил зло:

— Так вот оно что! Дружба! Это ты, Горянова, мне, как мужчине от ворот поворот сейчас дала? А? Молчишь? Ну, так хочу тебе сообщить, милая, что я к тебе в лавзону не напрашивался, и в любовники не набивался. Я, Горянова, еще не сошел с ума, предлагая тебе свое старперское обаяние за копейки!

Даринка возмутилась:

— Вы не старпер, Роман Владимирович! Вы очень даже…

— Да? Вот спасибо! Вот успокоила! А то я по утрам в зеркало не смотрюсь!

— Ну хватит, Ром! — Горянова расстроенно засопела в трубку. — Не делай меня виноватой! Просто я никому не хочу быть должной…

— Ой — ё! И кто ж тебя такую уродил — то? — на том конце громко вздохнули. — Горянова, человеческие отношения вообще — то и строятся на долгах: денежных и моральных. Без этого нет привязки людей друг к другу… Хотя… что я тебя, дубина стоеросовая, учу?! Ведь бесполезно же… Бывай!

Даринке почему — то сейчас вспомнился этот разговор. Они с Савеловым быстро тогда помирились, но суть его обиды она поняла гораздо позже, когда научилась с искренней благодарностью принимать чужую любовь, заботу и — дорогие подарки. Горянова за эти полгода в Воронеже научилась не только отдавать, но и брать… Даринка улыбнулась, сидя в зале ожидания аэропорта, вспоминая, как получила на День рождения коробочку от тетушки Ануш с дорогими армянскими серьгами, напоминавшими солнце. Как металась в немедленном желании компенсировать ей расходы, как армянская мама обиженно поджала губы и впервые обозвала ее на своем родном языке неблагодарной, как кричала:

— Ду ват нес!**

Как потом Даринка неожиданно для себя плакала, прося прощение за черствость. И тетушка Ануш, царственно снизойдя до ее старательного раскаяния, тоже просила прощения, потому как погорячилась… Серьги надолго перекочевали в Даринкины уши, и надо было признать, что они необыкновенно ей шли.

А все споры теперь решались просто:

— Ари гнанк хац утелу!*** — говорила пожилая армянка, и Горянова понимала, что ей не светит победить в разумном споре с железными доводами, ибо тетушка Ануш уже все решила за нее.

Объявили регистрацию, и Горянова, подхватив сумочку, побежала к стойке. Полет прошел нормально, самолетик почти не трясло, и девушка, проспав большую часть времени, приземлилась спокойно и счастливо. В сообщении, которое она получила сразу по прилету, секретарь Самвела Тимуровича написала об изменениях в расписании их встречи, перенеся ее с десяти на два часа дня в ненавистную когда — то Злата Прагу, сегодня вызвавшую лишь невеселую улыбку. Время лечит…

Могло показаться, что Даринка не была в родном городе полгода. Но по сути так и было. Она приезжала по субботам, находя попутчиков через сайт, никогда не заходила домой, а сразу ехала в ресторан, там же решала все вопросы, отправляясь тут же обратно, чтобы иметь возможность выспаться в дороге, оставляя половину воскресного дня для себя. Поэтому сейчас, в это летнее утро, Горянова с особой радостью впитывала всей своей душой неповторимую ауру любимого уездного городка. Как же здесь было хорошо! Зелено, свежо, радостно! Она уже и позабыла.

Такси высадило девушку около продуктового магазина, и Даринка, наспех купившая чай, сахар и кое — что к завтраку, неспешно пошла домой. Сердечко ее стучало ровно, ничем не выдавая волнение. Милый двор, приветственные кивки немногочисленных знакомых, разрисованный чьей — то корявой подростковой рукой лифт и крупно процарапанное на стене напротив ее квартиры слово «сука».

— Вот теперь я точно дома! — усмехнулась Горянова.

Затхлый запах пустовавшего пространства ударил в нос, как только дверной замок открылся. Даринка поморщилась и так, как была, не разуваясь, пробежала, чтобы открыть настежь все окна, впуская летние чистые запахи. Оглядываясь, она не узнавала своей квартиры. Всегда казавшаяся ей стильной, дорогой, теперь она производила неприятное впечатление чего — то стерильного, выхолощенного, одноцветного. Остро не хватало армянских колоритов тетушки Ануш, вышитых салфеток, маленьких ковриков, подушечек, цветов на подоконнике…

— Вернусь из Воронежа, куплю гераньку! — решила Горянова и поспешила в душ.

Время в родном городе тянулось невероятно медленно. Даринка уже и переоделась (потому что в ресторан в джинсах не пускали), и телевизор посмотрела, и даже новости во всех социальных сетях прочитала и, что вообще уже выходило за рамки, написала бывшим одноклассникам и коллегам пару — тройку сообщений, а времени еще было навалом.

— В Гродинку что — ли завалиться? — мелькнула мысль, принесшая сразу какое — то странное удовольствие. — Мазохистка! — поняла про себя нехитрую истину Горянова и, с невероятным удовольствием подхватив маленькую сумочку по случаю, уже, громко цокая каблуками по полу, летела вниз, чтобы открыть свою бедненькую, полгода одиноко стоящую машинку.

Выруливая из двора, Горянова вдруг подумала, что вот так заявиться в офис после столь долгого отсутствия с пустыми руками будет верхом неприличия и тут же зарулила по дороге в торговый центр. Даринка уже хотела схватить стандартный офисный набор — колбасу, конфеты и шампанское, как явственно увидела перед глазами суровое лицо тетушки Ануш, которая, качая головой, расстроенно говорила:

— Ииииии! Есть надо хорошо!

— Да где же я тебе здесь долму найду?! — буркнула Горянова себе под нос, изумляясь внутреннему диалогу, но послушно вернула на полки взятое непотребство и побежала вниз, где известная фирма крутила роллы.

— Свеженькое, полезное, — решила Даринка, таким способом успокоив разбушевавшуюся армянскую совесть.

Набрав три разных сета и заменив газировку на домашний лимонад, Горянова, нагруженная пакетами и невероятно довольная, уже бежала к лифту, как вдруг в витрине магазина бытовой техники увидела её — хлебопечку. Запах пирогов Веры Григорьевны ударил в нос, вспомнились натруженные узловатые руки и теплый мягкий взгляд пожилой женщины…

— Да что со мной… — но Горянова уже влетала в магазин, заявляя с порога: — заверните самую лучшую, что у вас есть, но самую понятную в работе.

Она уже знала, на что потратит вечер. Она поедет повидаться с Верой Григорьевной!

ГродинКа работала в обычном режиме. Даринку встретили бурными криками, которые в большей степени относились не к ее драгоценной персоне, а к тем вкусно пахнущим пакетам, что она держала в руках.

— Меркантильные вы люди! — сияла улыбкой Даринка, наблюдая, с каким азартом народ, сдвигая бумаги, раскладывает яства на столе и бежит к кулеру за одноразовыми стаканчиками, чтобы потом кружки не мыть.

Олька Завирко, плотоядно облизываясь, доставала из стола свою заветную вилку (она так и не научилась есть палочками).

— Народ! Давай скорее выпьем, — подгонял всех Маркелов, — а то сейчас начальство набежит, и нам ничего не останется! Начальство — то у нас прожорливое…

— Горянова, — набивая рот едой, утверждала Ирка Шапутко, — нам тебя здорово не хватало. Без тебя прям тоска! Савелов вон грустный ходит…

— Ага! — фыркнула Завирко, — прям действительно ходит, наш ходок! Так грустил, что сам курицу себе привел!

— В смысле? — уточнила Даринка, потянувшись за запеченным ролльчиком с угрём.

— В том самом! Зайку себе в курятнике завел! — заржал Маркелов

— Да ладно! Он же не никогда смешивал работу с удовольствиями, — удивилась Даринка.

— Не смешивал… — многозначительно повторила Завирко. — Ты только за порог, а он того! Курицу притащил и зайкой сделал!

— Мичурин, блин!

— Какой Мичурин! Тот по ягодкам был, а эксперименты над животными у нас профессор Преображенский занимался, — вмешалась Ирка, — тот из собаки человека скальпелем сделал…

— А Савелов из курицы зайку сгондобил, только с помощью другого инструмента, — заржала Завирко, накалывая вилкой очередную роллину.

— И как она? — поинтересовалась Горянова

— Сама сейчас увидишь, с заказа прибежит. Только ты не удивляйся сильно, ладно?

— А есть чему удивляться?

Народ переглянулся и ехидненько так засмеялся, не ответив.

— А где Лиля?

— Так с курицей на объекте, она ж теперь начальница, Маринку двинула в декрет.

— Да ладно! Маринку в декрет ее муж двинул…

Еда стремительно исчезала, и Маркелов уже завел привычную историю о том, что такой знатный перекусон неплохо было бы «залакировать» коньяком, как тяжелая офисная дверь отворилась, являя Даринке двух очаровательных дам, одна из которых была Лиля Павловна, удивленно и растерянно взиравшая на образовавшийся бедлам, а вторая… вторая… Горянова даже задохнулась. Высокая, тонюсенькая девушка, с черноволосой волной до попы, с огромными оленьими глазами и третьим размером бюста взирала на всех с очаровательной улыбкой. Ей на вскидку было лет двадцать, а то и меньше… И она кого — то смутно напоминала…

— Бляяяя! — протянула Горянова. — Он точно с ней спит?

— Тише ты… — дернула Даринку за руку Завирко.

— Мне кажется… или… — шепнула Горянова подруге.

— Да какое там кажется! — ехидно присоединился к женскому шепоту Маркелов. — Ты в зеркало давно смотрелась, Дариш?

— Бляяяя! Так меня трахают, а я не знаю…

Маркелов в голос заржал, а потом, склонившись, тихо добавил:

— Не тебя, родная, а твою улучшенную и более молодую версию… Он все — таки мужик!

— А Рома в курсе, что вы в курсе? — зло поинтересовалась Горянова.

— Неа! — довольно усмехнулась Завирко. — Он думает, что все чики — пуки. Не силен наш Ромка в змеиной офисной психологии. Ох, не силен!

Между тем Лиля Павловна, наконец рассмотрев среди собравшихся Горянову, радостно разулыбалась и побежала приветствовать. А курица — зайка осторожно прошла и села за стол… За Горяновский стол…

Даринка почувствовала желание убивать.

* Девочка

** Ты плохая

*** Пошли кушать