Глава 7

В девять часов утра, когда оголтелый и уже заранее уставший офисный народ, измучившийся с самого ранья от невероятной жары и того, что отпуск еще не скоро, медленно просачивался в двери, Горянова уже вовсю колдовала. Маленькая такая перестановочка, затеянная Даринкой, поражала в самое сердце. Во — первых, ее стол, из которого услужливо были вынуты все бумаги, личные вещи савеловской зайки и сложены немилосердно в мусорные пакеты с розовыми и голубыми завязочками, был отодвинут в сторону и упакован в шикарный чехол с весьма оригинальной крупной надписью: «Блядям царским место сие не полагается». Раскрасневшаяся Горянова, орудуя мебельным степлером, как раз вносила последние упаковочные коррективы. Во — вторых, на его месте под ловкими руками двух мебельных сборщиков выросло что — то несуразно — приторное, ибо этот белый стол, на столешнице которого примостилось приклеенное семейство фарфоровых зайчиков, явно домогавшихся друг друга, назвать рабочим столом не приходило в голову. Надо сказать, что эту развратную фарфоровую композицию Горянова в приступе дикого смеха купила как — то по случаю открытия в их городке семейного сексшопа и засунула в офисную кладовку до поры, которая, как оказалось, настала. Как верно говорится, всему в жизни есть место и время…

Налетевший на застывшего в дверях офиса Маркелова Лешка Селифанов заинтересованно протянул:

— Чего там? Застыл?

Тот сразу не ответил, лишь потом, посторонившись, давая товарищу обзор творившегося безобразия, добавил вполголоса:

— Армагедец вернулся! Горянова порядки наводит. Радует, так сказать, офисный глаз непрозрачными намеками.

— Привет, Даринка! — оторопело кивнул Лешка.

Но Горянова, заканчивая гениальные преобразования, только головой кивнула в ответ, увлеченно закрепляя последними скобами чехол над своим столом так, чтобы надпись была видна издалека и отчетливо читалась. Закончив работу, она любовно погладила написанное, потом подошла к белому «зайкиному» столу и, предупредительно погрозив пальцем развратным пушистикам, сказала громко:

— Спид — чума 21 века! Савелову от меня большой привет! — а потом поспешила царственно удалиться.

— Может, дождешься нетленной Ромашкиной реакции? Весело же будет! — запоздало кинул ей вслед Маркелов.

Даринка обернулась:

— Зачем? Восторг начальства предпочитаю переживать на расстоянии.

И только нервное цоканье горяновских каблуков по лестничным пролетам как — то резко контрастировало с лучезарной улыбкой, все еще не сходившей с ее губ.

Прошло целых пятнадцать минут. Горянова уже вполне спокойно выруливала на проезжую часть с подземной парковки, а «восторг начальства» почему — то запаздывал. Существенно запаздывал. Даринка с предвкушением ждала чего — угодно: ста пятидесяти разгневанных савеловских звонков, например, или хотя бы ехидного сообщения в ватсапе от Ольки или, в крайнем случае, от Резенской, с пересказом событий в лицах и картинах, но телефон подозрительно молчал. Молчал и молчал. Даринка даже положила его рядом с коробкой передач, чтобы быть во всеоружии, потом, дрожа от ожидания, сунула его на приборную панель, а когда нетерпение достигло своего пика, снова кинула на сиденье рядом с собой. Но он предательски молчал. Вот сучок!

— А на работу, господин Савелов, надо приходить вовремя! — с досадой выговаривала приборной панели Горянова, искренне терзаясь неизвестностью.

Ехать дальше было почти невозможно. Непонятная рассеянность, столь несвойственная девушке в привычной жизни, обволакивала, всерьез лишая разума. О том, что с ней творится реальная дрянь, Горянова осознала, когда в последнюю минуту дала по тормозам, запоздало сообразив, что еще немного, и пролетела бы перекресток на красный свет.

— Ааааа! — сипло выдохнула Даринка, вцепившись в руль мертвой хваткой, словно он был единственным спасением.

Всю ту минуту, что горел красный свет, она часто дышала, пытаясь прийти в себя и верно понимая, что ей просто необходимо где — нибудь благоразумно переждать в безопасности, пока внутреннее возбуждение не схлынет, явив свету ее привычно холодный и расчетливый разум.

Впереди, метрах в трехстах, переливалась вывеска вполне приличного кафе, судя по всему, уже открытого. Загорелся зеленый. Горянова начала движение, осторожно проехав перекресток, и заблаговременно включила поворотник, перестраиваясь в крайний правый ряд, чтобы припарковаться недалеко от кафе… как вдруг… Как перед ней появился визжавший тормозами серебристый ниссан, она так и не поняла. Все произошло за какое — то невероятно короткое мгновение. Визг, кружение, нога на тормозе и страшный удар. Не свой. А серебристой красавицы машины, врезавшейся в ограждение и на глазах Даринки сжавшейся в гармошку. То ли дым, то ли пар, то ли пыль, мгновенно окутавшие лобовое стекло и ощущение нереальности происходящего… И время. Остановившееся время. А потом побежавшее с невероятной скоростью. Стук сердца, как стук секунд… Жива… Не пострадала… Со стороны странной, словно раздвоенной реальности ворвались истошные крики, с тротуара побежали люди, кто к серебряной исковерканной груде металла, кто наоборот, подальше, поддаваясь инстинкту самосохранения, ибо в кино обычно за столкновением еще следует взрыв… Было очень страшно открыть дверь и не побежать вслед за теми, умными и дальновидными людьми. Но Дарина, прогнав оцепенение и кое — как выбив из себя остатки животного страха, все — таки открыла дверь и шагнула вперед.

Горянова не была первой. Впереди уже суетились люди, кто — то в сторонке снимал происходящее на телефон, а двое немолодых мужчин, наверное из машины справа, безуспешно пытались открыть изувеченную дверь. Впервые Горянова не знала, чем помочь. Она обошла металлическое месиво, чтобы увидеть водителя и хотя бы подбодрить его, рука уже привычно тянулась к телефону, забывая, что его нет, что он, вполне вероятно, по инерции скатился с кресла на пол во время торможения, а в голове все равно вспоминались номера экстренных служб, как Дарина увидела ее… В разбитом проеме водительской двери нереально красивым, но смертельно бледным видением застыло лицо юной девушки. Судя по всему, лет восемнадцати. Нежная кожа, алые накрашенные губы и такие же яркие красные капельки от мелких резаных ранок, больше напоминавшие безумный арт, и глаза, глаза пронзительной зелени, в которых больше не было жизни… Еще мгновение назад эта девочка жила, мечтала, надеялась, а потом все… Все это закончилось. Закончилось, не успев, по большому счету, начаться… Странное марево появилось перед глазами Горяновой. Оно повисло дымчатым полотном, словно, как в языческие стародавние времена, отделяя одно пространство от другого. И что — то неуловимо ледяное шагнуло вперед, захватывая неумолчный остаток человеческого тепла. И это было невероятно реально. Горянова в страхе отшатнулась, чтобы этот странный холод другого мира не коснулся ее … Сейчас не коснулся. Внутри Даринки загорелась в венах, как оберег, азиатская бабушкина кровь. Вспомнился ее молитвенный шепот над детской кроваткой и дым от сожженной травы, которым бабушка отпугивала злых степных духов.

— Дайте пройти! — это Даринку оттеснили приехавшие на вызов спасатели.

— Девушка, это ваша машина? — какой — то мужчина в форме потянул Горянову за рукав. — Отгоните ее, а то мы будем резать… Мало ли что… — и он кивнул головой на серебряный металлический ком. — Там человек на заднем, может, спасем…

Дарина послушно кивнула и вернулась за руль, аккуратно сдала назад и, осторожно объехав аварию, припарковалась там, где и планировала. Заходить, правда, в кафе не стала, а заняла столик на летней веранде, откуда по-прежнему отчетливо было видно место недавней трагедии.

Есть не хотелось…

— Ужас какой! — раздался рядом со столиком расстроенный голос официантки. — Видели?

— Видела… — и Горянова со всей серьезностью добавила: — если бы я ехала чуть быстрее, то сейчас не сидела бы здесь, а, вполне возможно, лежала бы там… — и она кивком головы показала на сплющенный ниссан.

— Надо же, как повезло! Вы в рубашке родились! — заохала официантка. — Сходите в церковь, свечку поставьте, что вас уберегли…

— Да… — не стала спорить Даринка. — Схожу… — и услышала в своей голове тягучий бабушкин голос: — Хурада норhон хγн шγγдэрhээ айдаггγй (промокшему под дождем роса нипочем, моя девочка).

— Да! — снова согласилась Даринка, — мне роса нипочем…

Долго сидела Горянова на летней веранде. Уже и скорая, и полиция, и спасатели уехали, уже расчистили дорогу, оттащив с середины на обочину изломанный металлический сгусток, а она все не могла заставить себя встать. Внимательная официантка принесла чай и даже сказала, что он за счет заведения, и категорически отказалась брать деньги, когда Горянова, не поверив в благородный порыв, протянула ей карту. Что она делала все это время? Думала. Она думала о бренности жизни, о том, что важно, а что нет, о том, насколько мелким перед самой вечностью оказалось все то, чем она жила до сих пор. Крупным и настоящим оставалась только нежность в бабушкиных раскосых глазах, сегодня столько раз всплывавших в памяти, добрый папин голос, его руки, каждый раз уберегавшие маленькую Даринку-егозу от падений и дрожащий от обиды мамин голос, когда Горянова после крупной ссоры, впервые показав характер, не вернулась домой ночевать.

Громкий звонок и заветные буквы на экране прервали размышления. Но Горянова не спешила принимать звонок, потому что он шел из той, прежней жизни и был уже совсем не к месту сейчас… Однако Роман Владимирович не унимался, скорее всего поставив ее номер на дозвон.

— Что делает твоя машина на Вельяминовке? — начал он без предисловий, лишь только Даринка нажала на зеленый значок.

— Вот как…Уже знаешь…

— Знаю! — рявкнул он. — Видео с твоей перекошенной физиономией во всех новостях.

Даринка горько хмыкнула и добавила сразу:

— Я жива Ром. И это все. Сейчас успокоюсь и поеду домой.

— Возьми такси! — не стал слушать ее Савелов. — А твою кореянку я отгоню. Ты где сейчас?

— На летней веранде в «Ириске».

— Нормально… Значит так, оставь ключи управляющему, он меня знает, а сама поезжай на такси домой. И напейся! Стресс нужно будет снять. Вечером я позвоню и проверю! — и Савелов отключился.

А Горянова послушно вызвала такси и назвала адрес. О том, что она приехала к маме с папой, Даринка поняла, лишь когда расплатилась с водителем и вышла. Да! У судьбы не бывает совпадений.

Очень часто так бывает, что ты приходишь в известные тебе до боли места, в которых вроде бы ничего не изменилось, но все совсем не так, как тебе помнилось. Все не так. В этом некогда родном, немного инфантильном, немного нескладном доме теперь витал крепкий, мужской хозяйский дух. Пока Горянова неторопливо снимала обувь, ее цепкий взгляд выхватил крепко сбитую антресольную полочку, которую папа раньше никак не мог повесить, потому что руки не доходили, и отремонтированную ручку на кухонной двери, и повешенные в ровные ряды на стенах коридора третьесортные картины, которые Елена Артемовна периодически прикупала на художественных развалах, а потом хранила в кладовке, потому что папа категорически отказывался вешать «эту безвкусицу». Зато теперь они, прибитые намертво ровными рядами, заполонили весь коридор, отражая взгляды городских художников на сюжетную конъюнктуру времени.

— Дарина? — немного растерянно протянула Елена Артемовна, показавшись из дверей кухни.

Девушка не стала поддерживать неловкую паузу, первая подошла и обняла мать, стараясь не замечать, как она угловато, словно школьница, льнет к ней.

— Ты проходи, проходи…

— Гостем будешь… — продолжила Горянова и попыталась улыбнуться. — Мам, давай без церемоний. И ты прости, я сегодня с пустыми руками…

— Да ничего!

Вот именно… Ничего…

Они сидели на кухне, и Горяновой не хотелось идти в зал. Мама говорила много ни о чем, стараясь вообще не касаться Эльки: о соседках, о даче, о посевах и даже о несостоявшейся поездке на море. Она поглядывала на дочь виновато, и даже ее голос, всегда требовательный, сегодня был слишком ласков.

— Мам, а папа где? — в третий раз спросила Горянова.

— Так, на закупках! Сейчас уже будет.

— К свадьбе что ли? — догадалась наконец Даринка. — Что же ты прямо не сказала?

Елена Артемовна даже побледнела.

— Дарина, — начала она, тяжело вздохнув, теребя поясок на домашнем платье. — Прости ты нас, пожалуйста! Мы были не правы…

Горянова лишь устало покачала головой:

— Мама! Остановись… — сказала она тихо. — Не нужно ничего объяснять… Все уже в прошлом…

— Доченька! Мы…

— Не вы, мама, а они… — Даринка твердо взглянула на мать. — Вы с отцом не имеете никакого отношения к этой истории… И закончим на этом. Я уж точно закончила. И не собираюсь всю оставшуюся жизнь лишать себя общения с вами из-за того странного факта, что Пименов выбрал Элю, а не меня…

Звонкая трель колокольчика у входной двери известил о прибытии. Груженные до самого верха какими — то пакетами, коробками, связками в дом ввалились Александр Айгирович, Элька, Иван и его неизменный друг Серега. Он — то первый и приметил Горянову, спокойно стоявшую в кухонных дверях.

— Здрасти… Я, пожалуй, пойду, — выдохнул он и как — то боком, только поставив объемную коробку на пол, тут же рванул обратно без всяких объяснений.

Увидев честную компанию, Елена Артемовна всплеснула руками, не сдержалась и выдала:

— Ну, ничего не слушает, говорила же ему одному подниматься, а он всех привел! Ну что за балда!

А потом, словно вспомнив, что Даринка рядом, осеклась, растерянно переводя взгляд с Эли и Вани на старшую дочь.

— Вещи заносите и двери закрывайте! — прервала неловкое молчание Горянова. — Папа, давай помогу. Здравствуй, Иван. Здравствуй, Эля.

Обед прошел тихо. Елена Артемовна накрыла крахмальной скатертью стол зале, разлила по тарелкам чешского сервиза украинский красный борщ, поставила в центр тарелку с зеленью, сметаной и чесночными пампушками. Все ели молча. Широко и размашисто закидывал в себя еду Пименов, и Даринка всё невольно удивлялась, откуда появилась в нем эта крестьянская привычка есть сгорбившись, часто — часто орудуя ложкой, вытирая стекавшие с уголков губ свекольные капли куском хлеба. Элька все кривила губы, задирая вверх подбородок и поводя плечами, но тоже молчала, лениво перебирая ложкой гущу. А Горянова все смотрела, не отрываясь, на Пименова, искренне пытаясь найти в нём хоть толику того, знакомого, нежного и простого парня. Потому сейчас это был не он. А какой — то медведеобразный жесткий мужик, хозяин северной заимки, как в тех фильмах о революции, что Александр Айгирович любил пересматривать с девчонками в детстве. Разве что без бороды.

— Все купили? — дрожащим голосом прервала молчание Елена Артемовна, обратившись к мужу.

— Нет, мам, — веско пояснил Пименов, неспешно отрезая себе еще один кусок хлеба, — по списку пунктов двадцать будет. В воскресенье докупим, — и его голос со странной хрипотцой ударил по ушам.

— Доча, ты надолго? — Александр Айгирович улыбнулся Даринке.

— Сегодня в ночь улетаю, пап, а там до сентября. Сдам объект и вернусь.

— Я тебя в аэропорт отвезу?

— Отвези, пап.

И все. На этом все. А дальше Горяновой не хотелось больше вспоминать. И даже у дверей, когда Елена Артемовна вдруг завела разговор о том, что все дорожает и о том, что две недели назад сестра Яковлева Сашки подарила ему на свадьбу денег не меньше ста тысяч, с улыбкой вынула из кошелька две красненькие пятитысячные купюры:

— На, мам, возьми, вдруг не смогу на свадьбу приехать. Положи тогда в конвертик от меня.

Растерянно вертя в руках две бумажки, Елена Артемовна перевела взгляд на Даринку и своим особенным тоном начала:

— Но, Дариночка, Эля же все — таки твоя сестра…

— Вот спасибо, мам! — весело усмехнулась Горянова. — И то верно. Эля — сестра, а значит, поймет, — и Даринка, доверительно склонив голову, продолжила: — Ведь у меня другой город, расходы опять же на проживание, питание, перелеты и все такое… Да! Пяти тысяч вполне достаточно для хорошего подарка! Спасибо, мам! — и она спокойно потянула назад из рук растерянной Елены Артемовны одну красненькую бумажку.

А спустя час, прощаясь с отцом на аэродроме, Даринка не выдержала:

— Ты не бери на свадьбу кредит, пап… Я тебе деньги, что ты мне на покупку квартиры дал, теперь вполне могу вернуть. А то я знаю Элькины аппетиты. Ты до смерти не расплатишься.

— Я не возьму деньги, дочь! — Александр Айгирович отвернулся.

Даринка подошла и обняла отца со спины, крепко — крепко прижимаясь к нему, как в детстве:

— Не спорь, пап! Деньги — это ветер, и сегодня он дует на моей стороне. Жизнь, вот что дороже всего! А я еще заработаю! Ты только матери и мелкой не говори… Ладно?

Отец кивнул и сказал глухо:

— Ох, доча! Что же ты делаешь! И в кого же ты такая у меня уродилась?

— Сама в себя! Вот в кого. Я люблю тебя, пап…