Глава 8

— Я люблю тебя, пап! — кричала Горянова в трубку, шагая два месяца спустя в день самого — пресамого первого сентября по улицам родного города.

Очаровательные пупсы лет шести — семи с букетами цветов и огромными бантами, а иногда брюками на вырост и смешными пиджачками шагали на свои праздничные линейки. А Даринеле казалось, что весь город с цветами вышел встречать ее. Родной город! Маленький, осенне-зеленый родной город! Как же она соскучилась! Горянова вдохнула полной грудью теплый осенний воздух и снова счастливо улыбнулась. Да, как мало нужно человеку для счастья. Иногда нужно просто вернуться…

Эти два месяца… Как бы сказать? Существовали они вообще? Бывает так, что из жизни выпадает время. Вот оно идет — и вот его нет. Пролетело — не остановить. С того теплого летнего дня, когда Даринка улетела в Воронеж, время побежало для нее с невероятной скоростью. Петька Сидоров в столице Черноземья прижился как — то мгновенно, уверенно отодвинув Горянову, и той приходилось лишь удивленно усмехаться чужой расторопности и поражаться тому, что ей впервые в жизни почти нечем было заняться. Девушка еще пыталась где — то порулить, но потом сдавалась, потому что Петька опережал ее по всем фронтам. Профессионал! В конце — концов, Даринка смирилась и знойными летними вечерами, чтобы не сойти с ума от скуки, постигала премудрости армянской кухни тетушки Ануш, научилась вязать крючком цветастые салфетки, исходила пешком за два летних месяца все местные достопримечательности. И была почти счастлива. Но сметы, закупки и арендные договора по — прежнему перепроверяла ежедневно.

Составляя последний отчет для Самвела Тимуровича перед открытием ТЦ, Даринка свела и свой собственный «дебет с кредитом», в котором отданный до копеечки отцу «квартирный должок» пробил значительную брешь, но все — таки не оставил ее совсем без средств к существованию. К тому же, ожидалась вскоре большая премия от Самвела Тимуровича за окончание работ, так что полуголодное существование Горяновой точно не грозило.

— Эх, — Даринка сладко потянулась и довольно добавила, причмокивая, словно героиня какой — то давней русской комедии, — зажиточная мещанка Горянова желает приобрести усадебку с «кружовником и вишенником».

В последние августовские дни прошло грандиозное открытие ТЦ, вход пестрел шарами, цены арендаторами держались низкие и народ шел. Все были довольны, всё шло своим чередом. На торжественный вечер Самвел Тимурович не приехал, так что Горяновой пришлось вместо него «работать высоким лицом», пожимать руки местной чиновничьей черемше и завистливой бизнес — элитке. Привычное растяжение рта в счастливой улыбке Дарине давалось в этот день без особого труда. И даже больше. Горянова сейчас с каким — то особым наслаждением льстила грубо и неприкрыто каждой мало-мальской шишке, и даже скользкие намеки и капающие на нее слюни почему не переводила в зону уважительного подобострастия. Все потому, что сегодня она была выше этой грязи, вечно сопровождающей большие деньги, ведь в воздухе витало завершение.

Воронеж уверенно отодвигался. Восемь месяцев жизни, другой, более теплой, совсем иной, жизни без корней, без привязанностей, полной неизбывного, но такого комфортного одиночества подходили к концу. Ведь даже привычные савеловские звонки последние два месяца Горянова просто сбрасывала, посылая любимому шефу в любое время дня и ночи копированное сообщение: «Ваш звонок очень важен для нас, но на данный момент все операторы заняты. Попробуйте перезвонить позднее».

Да. Воронеж отодвигался, и все Даринкино существо уже хотело просто вернуться домой.

Поздно ночью после званого вечера, так и не ложась спать, Горянова разгоряченно собирала вещи и любовно упаковывала вязаное богатство, чувствуя себя девушкой на выданье, складывавшей в сундук до поры собственноручно сделанное приданое. Тетушка Ануш тоже не спала, а все смотрела на Даринку и утирала от умиления слезы, беззвучно катившиеся по ее доброму, милому лицу.

— Совсем ты у меня девочка стала, слава Богу! Аранц кез каротелу эм!*

И уходила, чтобы собрать Даринке в дорогу за день наготовленную снедь. А дальше были нежные и теплые поцелуи, добрые объятия и серьезное горяновское обещание писать и звонить. Когда такси снова везло Даринку в аэропорт, она увидела в свете ночных фонарей ту же прелестную девушку из бронзы, что встречала ее когда — то в холодный дождливый зимний день. И Горяновой показалось, что та как — то по — особенному тепло и радостно улыбнулась ей во след…

И вот теперь Даринка счастливо шагала по родному городу, и ее тяжеленький чемоданчик приятно тарахтел по неровному асфальту.

Пока Горянова тарахтела своим чемоданом, в родном городе уже успели сложиться и отстояться, как отстаивается запаренный белый квас, важные события. Элька вышла замуж. Горянова на свадьбу не приехала. Самое смешное, ее никто не потрудился пригласить. Забыли, наверное. Да и она, признаться, между вязанием, последними сметами и рассылкой пригласительных на открытие ТЦ как — то пропустила сие грандиозное событие и только в новостной ленте известной социальной сети, уже спустя неделю, обнаружила фотографию сестры в дорогущем белом платье и стоящего рядом медвежеподобного нескладного жениха.

— Да, на костюмчике явно сэкономили…

Вторым важным событием было получение Гродинкой из рук самого губернатора премии за создание неповторимого колорита города и популяризацию туризма. Блестящую от удовольствия морду Альбертика и ехидно — вежливый оскал Савелова, принимавших грамоту в рамочке из рук большого человека, теперь можно было лицезреть не только на сайте Гродинки, но даже на официальной страничке губернатора. По этому поводу Горянова, естественно, нашла время, чтобы по телефону поздравить начальников. Ее словестные излияния пришлись явно по душе генеральному, а вот зам, без эмоций выслушав Даринку, заметил:

— Боже, кто к нам дозвонился! А я уж, грешным делом, подумал, что у тебя связь отшибло навсегда, Горянова.

Вот что на это ответить вежливой умной девушке? Ничего! Вот и Даринка осторожно промолчала.

А третьим событием стала очень частная, но оттого самая важная для Горяновой история — Олька Завирко, наконец — то пробравшись сквозь тернии своего и мужниного здоровья, ждала ребенка. Эту новость Олька бухнула на Даринку совсем без предупреждения. Это была та тема, которую они с подругой раньше всегда старались обходить стороной. С тех самых пор, когда заросшая всевозможными регалиями главврачиха из первого роддома, поставив на Завирко странно мутные то ли от усталости, то ли от постоянной злобы глаза, выдала:

— Женщина, да с такой детской маткой и с таким загибом вообще не рожают! Даже с ЭКО!

Но Завирко просто верила. И когда она совсем в ночь позвонила Даринке, и с трудом сдерживаясь, чтобы не кричать, выдохнула:

— Все, Горяныч… мы будем мамками, — Даринка заплакала от счастья.

Они проболтали тогда всю ночь. И казалось, что в мире нет и не будет никого счастливее. Потому что Даринка не отделяла Олькиного счастья от своего. И даже капли зависти не шевельнулось в душе. Была только огромная радость за Ольку и ощущение, что вот оно, свершилось, настоящее чудо.

И теперь Горянова шла домой. И мерно в такт ее шагам вот уже целых сорок минут тарахтел по неровному асфальту набитый чемоданчик. Даринка специально вышла из такси за семь остановок от дома, чтобы неспешно пройти по главной улице в первый осенний день. Цветы… Дети и цветы. Улыбки… Дети и банты… и прохладное осеннее солнце…

Впереди немного слева, где располагался бывший главстрой, а теперь пафосно сияла табличка с длинным названием департамента архитектуры и строительства, тягуче хлопнула, закрываясь, тяжелая дверь. «Неужели чиновники начали работать с восьми?» — мелькнула в голове девушки довольно странная мысль, которая сразу исчезла, потому что этот высокий подтянутый мужчина в элегантном светло — сером костюме с приталенным пиджаком и в черной хлопковой рубашке от Аlexander McQueen мало напоминал слугу народа.

— А я думаю, ты или не ты, Дарина, — услышала Горянова знакомый голос и непроизвольно расплылась в улыбке.

Альгис Саулюсович стремительно сокращал расстояние. Девушка невольно замечала изменения (шутка сказать, они не виделись почти девять месяцев): чуть похудел, скулы на лице резные, и мудрые морщинки прорезались у таких ярких, теперь совсем не русских глаз.

Боже, он всегда был таким красивым? Или это в его глазах появилась странная теплота, сделавшая его аристократическое лицо с прибалтийским флером таким родным? Или она просто изголодалась по знакомым лицам, отчим просторам, и ей все кажется теперь особенным?

— Ну, здравствуй, Дарина! — Истомин терпеливо ждал, пока она ответит.

Так прошло минуты три… Не меньше… До девушки наконец дошло, что она молчит и улыбается Истомину так, как обычно делают влюбленные дурочки. Горянова нервно хмыкнула, потом вдруг смутилась, потом рассердилась на себя за такие странные эмоции и дальше громко рассмеялась. Альгис Саулюсович терпеливо наблюдал за невероятной сменой настроений, которые проносились на даринкином лице. Поняв, что Горянова еще не готова полноценно общаться, он продолжил:

— Не сразу поверил, что это ты.

— Почему? — первые слова дались с трудом.

Истомин чуть дрогнул уголками губ и кивнул на чемодан.

— Ты никогда не ходила так громко.

Горянова рассмеялась:

— Я тоже рада Вас видеть, Альгис Саулюсович.

Истомин поморщился и подошел ближе.

— В Воронеже все? Возвращаешься окончательно, Дарина?

Горянова пожала плечами:

— Не знаю. Вроде никуда больше не собиралась. А там… Как знать?!

— Я довезу… — как само собой разумеющееся сказал Истомин и кивнул на припаркованный мерс.

Горянова растерянно посмотрела на свой чемодан, совсем не зная, как поступить, то ли понаслаждаться еще, шагая пешком этим чудесным осенним утром, или принять такую неожиданную, но оттого не менее приятную помощь. Наконец она протянула Истомину ручку от поклажи. За восемь воронежских месяцев она так привыкла командовать всеми, что сейчас, отдавая бразды правления Истомину, чувствовала себя более чем странно. А тот, легко подхватив чемодан, уже без труда размещал его в недрах большого багажника. Пиликнула сигналка.

Они ехали молча. Казалось, что машина движется совсем черепашьим шагом. Горянова сначала глазела по сторонам, впитывая родные образы. А потом переводила взгляд, цепляясь за красивые руки с неизменными дорогими часами, уверенно правившие машиной. Смотреть на водителя Горянова почему — то отказывалась. Видимо, она просто отвыкла от близости красивых мужчин не армянской наружности. Даринка усмехнулась, подумав, что тетушка Ануш была бы ужасно довольна ею, ведь Горянова сейчас ведет себя как воспитанная армянская девушка — смотрит долу и молчит.

Даринка даже представила себе, как тетушка Ануш довольно кивает ей, чуть выглядывая из — за двери, и с придыханием шепчет:

— Да им дуре галис!**

Горянова не смогла сдержать улыбку. И почувствовала на себе осторожный, удивленный истоминский взгляд.

— Вспоминаешь что — то хорошее? Или ты просто так рада меня видеть?

— Чи ги дем… — ответила по-армянски, не задумываясь, Даринка и, спохватившись, поправилась, переводя фразу на русский: — не знаю!

— Чи ги дем, значит… — повторил Истомин. — А я полагал, что ты в Воронеже была, а не в Дубае.

— Это армянский! — возмутилась Горянова.

До Даринкиного дома оставалось минуты две — три, и это расстояние они проехали молча.

— А ведь я скучал по тебе, Дарина, — сказал серьезно Истомин, когда они уже стояли у ее подъезда и когда громыхающий тяжелый чемодан вновь перекочевал из уютных недр багажника на грешный дребезжащий асфальт.

Горянова покачала головой и вздохнула:

— Давайте не будем портить такое прелестное утро старыми историями. Спасибо, что подвезли!

Она помахала рукой Истомину и, не дожидаясь, когда он сядет в машину, пошла домой, пробурчав себе под нос:

— Вряд ли, Альгис Саулюсович, вы скучали по мне так сильно, как говорите. Иначе я дней десять, не меньше, утешала бы по телефону рыдающую Резенскую.

* Буду скучать без тебя

** — Это мне нравится! (армянский)