Глава 5. Два мага на Залесье. Не много ли?

Ригард Фонтийский

Меня вызвали в Центральный отдел — и по ощущениям это было всё равно что самому влезть в капкан и ещё спасибо сказать, что зубья не ржавые. Никто не собирался вручать мне грамоты за усердие или наливать доброго эля за спасение обывателей. Скорее наоборот: на этот раз я явно перестарался. Ну да, почти угробил ведьму. Ну и что? Не в библиотеке же она ритуал на крови проводила. В самый разгар базарного дня, прямо посреди торгового квартала, где народу больше, чем на осеннем маскараде в столице — и не сказать, что я её первым тронул.

Да она сама, по сути, напросилась. А то вечно потом будут хныкать, что инквизиторы не там смотрят, не то видят и вообще только чай в отделе пьют, да репутацией щеголяют.

Я шумно вздохнул и остановился у двери в кабинет шефа. Солидная такая дверь, добротная: с металлической окантовкой, которая за годы явно пропиталась чужими страхами. Её даже не хотелось трогать — как-то слишком красноречиво она молчала.

Кабинет Главы Инквизиции. Шефа, как мы его все между собой называли. Он был человеком строгим, невозмутимым и крайне тяжёлым на похвалу. Зато взгляда его хватало, чтобы самая прожжённая нечисть начинала шептать покаянные молитвы.

Я постучал. Раз-два. Тишина в ответ. Ещё вдох. И вперёд — навстречу разбору полётов. Приоткрыл дверь и с максимальной деликатностью — насколько вообще может быть деликатным инквизитор в броне — вломился в кабинет.

Там меня застала привычная картина: Ролан Виденский, начальник центрального отдела, он же глава инквизиторов, он же мой дядя, сидел за своим столом, уткнувшись в ворох документов, и делал вид, что не заметил моего появления. Да и я не спешил напоминать о себе — просто прикрыл за собой дверь и, не дожидаясь приглашения, двинулся к столику у стены, где в пузатом графине уютно плескался янтарный напиток.

Налил себе полстакана, принюхался — пахло терпко, с ноткой дуба и чего-то ещё, вызывающего приятные воспоминания о паре чересчур весёлых патрулей. Удовлетворённо хмыкнул и, только собрался сделать первый глоток, как из-за стола донёсся зычный голос:

— Конечно, ни в чём себе не отказывай.

Поднял глаза над краем стакана — Ролан уже не смотрел в бумаги, а изучал меня с тем особым вниманием, от которого у меня с детства начинали чесаться лопатки. То ли от желания выпрямиться, то ли сбежать. Но, увы, возраст уже не тот.

— Я думал, ты надолго, — не хотелось оправдываться, но вышло как-то так, начальник кивком указал мне не на привычный диванчик в углу, где было мягко, уютно и можно было растянуться почти как дома, а на кресло напротив своего стола. Дубовое. Жёсткое. Слишком «рабочее», чтобы расслабиться.

Я с внутренним вздохом опустился в него. Ну конечно. Похоже, сейчас меня будут отчитывать. В который уже раз, но мне ведь не привыкать.

— Не хочешь объясниться? — прозвучало едва я рухнул в указанное кресло.

— По поводу чего? — осторожно переспросил, заранее предчувствуя подвох. Мало ли что он там решил припомнить — у меня ведь косяков, как у кошки хвостов.

— А, то есть этот случай не единственный? — брови шефа медленно поползли вверх, и я, не найдя, что сказать в своё оправдание, буркнул что-то нечленораздельное, смахивая это на усталость, погоду и, может быть, фазу луны.

— Если ты о ведьме, — всё же начал я, выпрямляясь в кресле, — то я признаю свою вину. Да, перегнул. Да, мог быть аккуратнее. Но в своё оправдание хочу заметить, что эта дамочка сама не особенно беспокоилась о безопасности, когда решила устроить шабаш в самый разгар базарного дня. Или, по-твоему, мне нужно было вежливо подождать, пока она добьёт своего бывшего, а потом уже чинно проводить задержание по протоколу, с мантиями, флажками и фанфарами?

Я сделал паузу, прежде чем добавить:

— У меня не было времени действовать по инструкции, когда она уже занесла над парнем кинжал, а магия буквально хлестала по площади. Я спасал его жизнь, а не трясся за бумажки.

Ролан поморщился, словно съел что-то кислое.

— Я понимаю, — медленно сказал он, откидываясь в кресле. — Но у этой девицы, на беду, есть один ма-аааленький плюсик — она племянница бургомистра. И теперь его люди таскаются по нашим делам, как тараканы в амбаре. Всё стопорят, во всё суют нос. А сам Кштанский шепчет, что мне бы неплохо было наказать своего любимчика.

Дядя многозначительно посмотрел на меня, и сомнений не оставалось о каком любимчике идёт речь.

— То есть на этот раз будет не просто «ай-ай-ай»? — я хмыкнул, криво усмехнувшись, будто сам себе подыгрывал. — И до чего вы там договорились? Лишите меня премии или просто отберёте дело?

В действительности всё внутри меня уже сжалось. Слишком уж подозрительно он был спокоен, а когда Виденский становился спокойным — значит, где-то рядом уже рыли мою карьерную могилку.

— Заберу ВСЕ твои дела в столице, — без малейшей интонации сказал Виденский, и я инстинктивно выпрямился, словно готовясь к удару. — Ты отстранён от работы в центральном ведомстве. Я перевожу тебя на периферию.

Немая пауза зависла между нами, а я только и смог, что вцепиться пальцами в подлокотники кресла. Челюсть будто свело, слова с трудом прорывались сквозь зубы:

— Куда?..

— Полесский край, — спокойно бросил Ролан, словно называл не ссылку, а курорт. — Конкретно — в Залесье.

— Ты издеваешься?! — я почти вскочил. — Это же глушь! Там даже отделения нет! Там — болота, комары и бабки, лечащие куриными потрохами!

Меня трясло. Гнев закипал внутри, бурлил, готовый вырваться наружу вместе с проклятиями.

— Чёртов Кштанский и его вздорная родня! — прошипел я, зная, что дядя всё равно это слышит.

— Ближайшее отделение в Ручейках. К нему тебя и прикомандируют, — по-прежнему без эмоций продолжал он, как будто мы обсуждали перенос мешков, а не мою жизнь. — Не ной. Посидишь в тишине полгодика — и, глядишь, о происшествии забудут. Я верну тебя обратно.

— Полгода?! В селе, где мага днём с огнём не сыщешь?! — Я уже рычал, не стесняясь и не контролируя себя. — Это не отстранение, это каторга!

— Вообще-то, — Глава столичных инквизиторов поднял бровь, наконец удостоив меня чуть более живым взглядом, — там есть маг. Даже целый некромант.

Я резко замер. Некромант? Где? В Залесье?

— Но дело не в этом, — снова ушёл в деловой тон мой собеседник. — Ты хоть понимаешь, что они могли тебя засудить? Мне пришлось принять меры...

— Тебе пришлось прикрыть свой... кхм, зад! — оборвал я, чувствуя как в груди уже полыхало возмущение. — Не строй из себя заботливого наставника. Ты не ради меня, ты ради своей должности меня туда сливаешь.

Я вскочил, чувствуя, как пульс гудит в висках, как будто внутри что-то взорвалось. Воздуха стало не хватать.

— Молодой дурак! — рявкнул он мне вслед, когда я уже шагал к двери. — Может, захолустье научит тебя ценить то, что имеешь!

Я хлопнул дверью так, что, кажется, содрогнулись стены. А потом — шаг за шагом, с гулом в ушах и жгучей яростью в груди — зашагал по пустому коридору. Центральное ведомство, мать его...

А уже на следующий день я подпрыгивал на ухабах в потрёпанном дилижансе ведомства, пахнущем старой кожей, пылью и чем-то тревожно химическим, чего, похоже, не мог перебить даже мешочек с сушёной мятой, зашитый в обивку. Колёса скрипели, как древние склепы, а кучер что-то напевал себе под нос — фальшиво, зловеще и на подозрительно одном мотиве.

Я не то чтобы горел энтузиазмом, но и сопротивляться не стал. Перспектива объяснять своё положение ещё и начальству над головой — того и глядишь, заслали бы не в Полесский край, а куда похуже. В какой-нибудь безымянный тракт, где у ведьм на столах человеческие кости лежат не для ритуалов, а просто так, на всякий случай.

Ручейки встретили меня неуютно. Низкие туманы, запах прелой травы и облупленная табличка "Инквизиция — правосудие и порядок", криво прибитая к двери. Местное отделение выглядело так, будто само нуждалось в допросе и чистке.

Внутри было сыро, пахло бумагой, костяной пылью и заваренным лопухом. Меня приняли без улыбок и без особой охоты. Кто-то фыркнул, едва услышал мою фамилию, кто-то ограничился безразличным кивком. Пару раз шепнули что-то за спиной — не разобрал что именно, но явно не комплимент.

— Вот и стол твой. Не облокачивайся — шатается, — сказал старший магистр с физиономией, будто он только что проглотил что-то кислое.

— Не волнуйтесь, я здесь не задержусь надолго, — буркнул я, не удосужившись даже притворно вежливо улыбнуться.

Устанавливать контакты с этими ребятами я не собирался. И без того знал: раз до сих пор они не выбрались из этой дырищи, значит, или у них на совести что-то серьёзное, или они просто не пригодны для большого дела.

Меня же интересовало одно: что конкретно я должен делать в Залесье. Кто-то говорил о «странных проявлениях», кто-то — о «местном колдунчике», но всё это звучало как слухи. А я не любил действовать вслепую. Мне нужен был чёткий список задач, и я его добился — даже если пришлось выслушать пару язвительных замечаний о «столичных павлинах» и их «тонких нервишках».

Инструктаж был кратким, сухим и, как это часто бывает, ни черта не объяснял. Залесье — уединённое поселение у самой границы болот, отделение отсутствует, жители странные, жалоб нет, но «что-то там не так».

Великолепно. Просто праздник какой-то.

Я запихал в сумку выданные мне бумаги, расправил воротник и, не попрощавшись, вышел на крыльцо. Следующим пунктом назначения было Залесье — моя личная каторга с туманами, некромантами и подозрительно молчаливыми крестьянами. Что ж... Посмотрим, кто кого.

Спросив у случайного прохожего, где здесь стоянка дилижансов, я в ответ услышал только короткий смешок — грубый, с каким-то недобрым весельем.

— Все дилижансы у нас останавливаются возле таверны, — буркнул мужик, не переставая жевать что-то жутко хрустящее. — Она тут одна. Не перепутаешь.

— "Ну хоть таверна есть", — подумал я мрачно. Уже лучше, чем то болото, куда меня сослали.

В Залесье, по слухам, не было ни трактира, ни постоялого двора, ни нормального жилья — только комната у некой бабы Орлихи, которая, как мне сразу же пояснили в отделении, жила на самой окраине, «там, где уже начинаются чертоги болотного тумана». Звучало... вдохновляюще.

Таверна оказалась невысокой, перекошенной от времени постройкой, с вывеской, на которой когда-то, наверное, был нарисован кабан. Сейчас от кабана осталась только размазанная тень и пара клыков, да и те держались на честном слове.

Я толкнул дверь и вошёл внутрь, и сразу упираясь взглядом в мрачные лица за столами. Публика, скажем так, разношёрстная: кто-то в поношенной мантии, кто-то в крестьянской одежде, кто-то вообще с лицом, будто его только что вытащили из драки, но ничего, теплее, чем в отделении, и пахло хлебом, копчёным мясом и квасом.

Подошёл к стойке. Корчмарь — широкий, с зализанными волосами и явно прикидывавший, сколько с меня можно содрать, беззубо улыбнулся. Я же спросил без лишних прелюдий:

— Когда следующий дилижанс на Залесье?

Тишина в таверне стала чуть глуше. Кто-то кашлянул, кто-то хмыкнул, а один тип у стены даже откровенно прыснул.

Владелец таверны смерил меня задумчивым взглядом, будто решал, всерьёз ли я или просто с приветом. Но прежде чем он успел что-то сказать, я звякнул на стойке двумя медяками. Не то чтобы большая сумма, но для этих краёв — почти аванс за дружелюбие.

Корчмарь размяк, налил мне кружку кваса — чуть больше половины, но я и на том спасибо — и, понизив голос, заговорщически наклонился ко мне:

— В Залесье, мил-человек, дилижансы не ездят. Только телеги. И то — с товаром, да с покупками. Никому в здравом уме туда не надо. Если хочешь добраться, лучше встань у угла с рынком возле лавки с сушёной рыбой. Крестьяне из Залесья туда по пятницам приезжают — закупиться. К обеду, может, кто и поедет обратно. Авось, подбросят, если не испугаешь.

— Испугаю? — приподнял бровь.

— У тебя на морде написано, что ты не местный, — хмыкнул мой собеседник. — А там этого не любят. Там своих... берегут.

Звучало это всё менее и менее радужно. Я допил квас, отставил кружку и вышел обратно на прохладный воздух. Что ж, рынок, говорите? Сушёная рыба? Найдём. Авось, не сожрут по дороге.

Хотя зная свою удачу...

Рынок в Ручейках оказался именно таким, как я и ожидал: шумным, пахнущим рыбой, потом и чем-то неуловимо кислым, будто кто-то разлил квас и забыл утереть. Лавка с сушёной рыбой нашлась быстро — её выдавала не столько вывеска, сколько стойкий аромат, который, кажется, пропитал даже брусчатку вокруг. Я пристроился у покосившегося столба неподалёку, стараясь не слишком выделяться среди местных. Моя одежда, конечно, не кричала «перед вами столичный инквизитор», но всё равно привлекала взгляды — то ли из-за непривычного для этих краёв лоска, то ли потому, что местные чуяли во мне чужака, как собаки чуют лису.

Ждать пришлось недолго. К обеду, как и обещал корчмарь, подкатила телега — скрипучая, с колесами, которые, кажется, держались на одном упрямстве. Возница, мужик с лицом, будто вырезанным из старого дуба, смерил меня взглядом, в котором было всё: от подозрения до лёгкой насмешки. Я назвал пункт назначения, звякнул монетами — на этот раз серебром, чтобы не тратить время на споры, — и он, буркнув что-то про «городских, которым неймётся», кивнул на задок телеги. Там уже громоздились мешки с репой, корзины с какими-то травами и пара подозрительно шевелящихся ящиков. Я не стал уточнять, что в них, — не хотелось начинать поездку с лишних вопросов.

Дорога до Залесья тянулась медленно, как допрос упрямого свидетеля. Телега подпрыгивала на каждой кочке, а возница молчал так упорно, будто я ему должен был не серебро, а извинения за всё существование инквизиции. Пейзаж вокруг не радовал: болотистые низины, где туман стелился так низко, что казалось, будто земля дышит сырой дымкой, чередовались с редкими перелесками, где деревья выглядели так, словно их кто-то проклял ещё при сотворении мира. Пару раз я замечал в стороне тени — то ли звери, то ли что-то похуже, но телега катила дальше, и я решил не нагнетать.

К Залесью мы подъехали, когда солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в багрово-серые тона. Деревня выглядела так, будто её забыли лет сто назад: дома кривые, крыши местами поросли мхом, а заборы держались на честном слове и паутине. Возница остановился у покосившейся калитки, за которой топталась невысокая старуха с лицом, будто высеченным из гранита. Баба Орлиха, не иначе. Её глаза, острые, как лезвия, пробежались по мне с таким интересом, что я невольно проверил, на месте ли кошель.

— Ты что ли новый инквизитор? — бросила она вместо приветствия, уперев руки в бока. Голос у неё был хриплый, но с такой силой, что, казалось, она могла бы перекричать бурю.

— Он самый, — ответил, спрыгивая с телеги и закидывая сумку на плечо. — Ригард Фонтийский. Где тут у вас приют для уставших путников?

Моя собеседнца хмыкнула, будто я сморозил что-то забавное, и махнула рукой в сторону дома. Возница, не говоря ни слова, уже разворачивал телегу, явно не желая задерживаться в этой глуши дольше необходимого. Я проводил его взглядом, мысленно пожелав ему не застрять в ближайшем болоте, и пошёл за Орлихой.

Её дом оказался таким же, как она сама: старым, но крепким, с запахом сушёных трав, копчёного мяса и чего-то едко-кислого, что я решил не идентифицировать. Внутри было тесно, но уютно: на стенах висели пучки трав, на полках — банки с мутными жидкостями, а в углу пыхтела печка, от которой шёл такой жар, что я сразу почувствовал себя как в бане. Старуха указала мне на узкий топчан у стены, бросила на него выцветшее одеяло и буркнула:

— Устраивайся. Ужин скоро. И не трынди много — я того не люблю.

Я кивнул, не споря. Спорить со старухами, которые выглядят так, будто могут взглядом сжечь полдеревни, — не моя стезя. Скинув сумку и броню, я устроился на топчане, чувствуя, как тело ноет после тряской дороги. Орлиха тем временем загремела посудой, и вскоре на столе появилась миска с густой похлёбкой, пахнущей грибами и чем-то мясным, ломоть хлеба и кружка с травяным отваром, от которого слегка кружилась голова. Еда была простой, но сытной, и я, не чинясь, умял всё до последней ложки, пока старуха наблюдала за мной с видом, будто прикидывает, сколько я протяну в её деревне.

— Спать будешь? — спросила она, когда я отставил пустую миску.

— Попробую, — хмыкнул я, чувствуя, как усталость накатывает тяжёлой волной. — Если ваши местные духи не начнут петь серенады под окном.

Хозяйка дома на отшибе Залесья только фыркнула и ушла в другую комнату, оставив меня в одиночестве. Я растянулся на топчане, не разуваясь — мало ли, вдруг придётся вскакивать среди ночи, — и закрыл глаза. Сон подкрался быстро, будто ждал за углом.

Я стоял посреди площади — той самой, в столице, где всё и началось. Базарный день, шум, гомон, запахи жареного мяса и свежей выпечки. Но что-то было не так. Толпа двигалась медленно, как в вязком сиропе, лица людей расплывались, будто их стирали невидимой рукой. А посреди площади стояла она — та самая ведьма, с кинжалом в руке, и её глаза горели алым, словно раскалённые угли. Она смотрела прямо на меня, и её губы шевелились, но вместо слов я слышал только низкий, гулкий звук, похожий на звон колокола.

— Ты опоздал, инквизитор, — наконец проговорила она, и её голос эхом отдавался в моей голове. — Ты всегда опаздываешь.

Я хотел ответить, но горло сдавило, а руки будто приросли к бокам. Площадь начала растворяться, превращаясь в тёмный лес, где ветви деревьев шевелились, будто живые, а земля под ногами дышала, словно гигантское сердце. Где-то вдалеке мелькнула фигура — тонкая, с чёрными волосами, и я знал, что это не та ведьма, а другая. Некромантка. Та, о которой шептались в отделении. Она обернулась, и её зелёные глаза вспыхнули, как болотные огни.

— Ищи меня, — сказала она, и её голос был одновременно мягким и холодным, как лёд, покрытый мхом. — Ищи, пока не поздно.

Лес вокруг закружился, деревья превратились в надгробия, а земля под ногами начала трескаться, выпуская костлявые руки, которые тянулись ко мне, цеплялись за сапоги, за края плаща. Я пытался вырваться, но ноги увязали, как в болоте, а голос некромантки всё звучал, повторяя: «Ищи… ищи…»

Я подскочил на топчане, хватая ртом воздух. Сердце колотилось, как после хорошей драки, а в висках пульсировала боль. Но не это заставило меня замереть. Воздух в комнате был тяжёлым, пропитанным чем-то едким, словно запах горелой травы, смешанный с металлом. Магия. И не просто магия — это был выплеск такой мощный, что у меня волосы на затылке встали дыбом, а кожа покрылась мурашками, будто кто-то провёл по ней ледяным лезвием.

Я подхватился, нащупывая кинжал, который всегда держал под подушкой — даже здесь, в этой глуши. Окно было приоткрыто, и сквозь него тянуло сыростью и чем-то ещё, неуловимо знакомым. Запах кладбища. Я замер, прислушиваясь. Где-то вдалеке, за деревней, в сторону болот, что-то происходило. Что-то, что заставило ночь ожить и задрожать от силы, которой в этой дыре быть не должно.