Глава 18 · Над пролитым молоком

'Зачем я плачу пред тобой

И улыбаюсь так некстати?

Неверная страна — Любовь,

Там каждый человек — предатель…'

Э. А. Рязанов «Любовь — волшебная страна»

Люба

На четвёртом курсе, к моему невероятному счастью, практически все общеобразовательные предметы были закончены, и у нас из непрофильных осталось только три курса: по праву, экологи и бухгалтерскому учёту.

Кафедральные спецпредметы я любила, поэтому с удовольствием училась и науке преподавать, и возрастной психологии, и детской педагогике, и прочему, любопытному.

Да, грустила, что упустила момент, когда что-то в жизни сбилось, но сожалеть было некогда.

Моя библиотечная начальница встречала меня в пятницу первой недели сентября… успокоительным чаем:

— История такая: Парланд перевёлся в «Военмех». Причём помчался, роняя тапки, хотя позвали его даже не на профильную кафедру, как пару лет назад. Но в прошлый раз перевод сорвался из-за того, что профессор Ивченко, где-то раздобыл некую звезду российской аналитики чуть ли не в Смольном. Альфред тогда получил от ворот поворот и долго возмущался, что всякие курицы «понаехали».

Я припомнила, что иногда Аль нецензурно припоминал некую Нонну, которая вылезла из глухой дыры и все испортила.

— А ее не Нонна ли зовут? — уточнила, отставляя пустую чашку.

— Да бог ее знает. Хочешь, посмотри в интернете. Она и сейчас профессором у Ивченко на кафедре. Но тогда Парланд бегал здесь по потолку, правда, при закрытых дверях, как же — позор доблестному предку, — усмехнулась Аглая Семеновна, доливая мне щедро сдобренный валерианой и мятой настой.

А я лишь поморщилась при упоминании идола, а не человека даже.

— В общем, долго ли, коротко ли, а узнала я для тебя в кадрах главное: единственная здравствующая родственница Альфреда Александровича — двоюродная бабка, которая его вырастила, Мария Фёдоровна Ланд. Вот её адрес.

И протянула мне листочек бумаги, хитро подмигнув:

— Уж кто — кто, а любимая бабушка наверняка в курсе всех дел внука, да и, в конце концов, пора бы ей узнать, что она станет в скором времени прабабушкой.

Так я двадцатого сентября и оказалась во дворе одного из старинных зданий, расположенных на Московском проспекте. Да, долго собиралась, но могла и вообще не дойти, если бы не строгий и ожидающий взгляд коллег.

Стояла посреди тихого, ухоженного дворика вся ужасно переживающая одномоментно о тысяче бесполезных и бессмысленных вещей: а вдруг он там, а что я скажу, а хорошо ли выгляжу, а что мне ему ответить, если он захочет участвовать в жизни ребенка, а если потребует сделать аборт? Как ему объяснить, что мне ничего не надо, просто я хотела, чтобы он был в курсе? Так ничего и не надумав толкового, в подъезд просочилась, благодаря выходившему мальчику из доставки, поднялась на третий этаж и с замиранием сердца нажала на кнопку звонка.

Дверь мне открыла очень худая древняя дама в платье, кажется, прямиком из позапрошлого века. Внимательно оглядела меня своими маленькими выцветшими глазками и сморщила нос, будто у кучи мусора стоит:

— Ты, я полагаю, Люба из-под Архангельска? Ну что ж, не скажу, что рада видеть. Надеялась, в тебе достаточно понимания жизни, чтобы не демонстрировать людям свой позор и не лезть к Альфреду. Деревенская замарашка ему не ровня.

Я даже сказать ничего не смогла, так и стояла, вытаращив глаза и раскрыв рот. Ну, точно деревенская дурочка, ага.

Мария Федоровна махнула на меня рукой, словно отгоняя надоедливую муху, и презрительно процедила:

— Так что не вздумай показываться внуку на глаза, когда они с молодой супругой вернутся из свадебного путешествия.

Рот мой раскрылся шире, являя всему миру вовсе не обиду, а бесконечное изумление.

— А что ты удивляешься? Конечно, женой Альфреда стала девушка воспитанная, невинная, из приличной и состоятельной семьи. С такой и в обществе показаться не стыдно. Тебе же со своим позором и бастардом лучше бы скрыться в какой-нибудь дыре, вроде той деревни, из которой ты явилась.

И она с треском захлопнула передо мной дверь.

За все это время я так и не проронила ни слова. Да и слышала ее, откровенно говоря, плохо из-за крови, бухающей в ушах. А сколько было пустых переживаний, что сказать, да?

Я не помню, как добралась в тот вечер до своей комнаты в общежитии. И воспоминания, как рыдала всю ночь, тоже подёрнуты дымкой. Наверно, беременные гормоны пытались меня защитить. А под утро мне пригрезился в мутном мареве Кирилл Азаров, глядящий на меня презрительно и с обидой.

Оторвав тяжелую голову от подушки на звон третьего будильника, приняла трудное, но необходимое решение.

Раз уж я такая дура, что, вероятно, это у меня на лице написано, раз мужчины меня все время обманывают, то выход только один — исключить их из моей жизни. Третье предательство я просто не вынесу, а у меня теперь есть, о ком нужно заботиться.

Последний раз всплакнув о своей незавидной судьбе, я собралась и поехала в Университет.

Да, моя прекрасная начальница и её подружки-коллеги не зря прожили эту жизнь. Все, что я не смогла заставить себя выговорить, поняли по моему лицу:

— Слился, скотина!

— И бабка поди, с претензиями?

— Ну и к черту их, сами вырастим и воспитаем. А эти поборники древней крови пусть в Аду горят в пустом котле.

Выступили почтенные хранительницы знаний практически хором. А я вдруг улыбнулась: это так важно, получить поддержку, когда кажется, что жизнь рушится.

На том за успокоительным чаем и порешили, кстати.

Весь первый семестр четвёртого курса я старательно училась, да ещё сидела в библиотеке, где меня больше не напрягали работой, а наоборот — всячески баловали и подкармливали, и выполняла несколько проектов, отдалённо напоминавших аналитические программы для Парланда.

— Пока у тебя есть время, тихонечко считай, а любая копеечка, когда ребёночек родится, лишней не будет, — заявила мне Аглая Семёновна.

Ближе к Новому году она и вовсе пригласила переехать к ней из моей тесноватой комнаты в общежитии:

— Не место там для ребёнка: шумно, проходной двор, сквозняки и сплошная зараза кругом. Да, квартира у меня на окраине, но все же тихий спальник: рядом сквер, магазины, детская поликлиника. Вежливые соседи, да и я с удовольствием тебе с сыном помогу, своих-то детей, видишь, не дал Господь.

Наверно, впервые после смерти бабушки, я плакала от счастья в объятиях неравнодушного человека с огромным отзывчивым сердцем. Именно Аглая Семеновна оказалась для меня ангелом-хранителем и настоящей спасительницей. В тот момент, когда мне очень нужна была помощь и поддержка, я осталась совсем одна, и именно ворчливая тетушка из библиотеки подарила мне веру в будущее.

Прекрасные мои коллеги, вдохновляемые своим деятельным руководством, к моменту родов насобирали у родственников, знакомых, друзей и прочих близких не только детскую кроватку, стульчик, коляску, пеленальный столик и чуть ли ни полное приданое для малыша, но ещё и радионяню, люльку-переноску для того, чтобы иметь возможность поехать куда-то с ребёнком на такси.

Конечно, все это было не новое, но в хорошем состоянии, да и вообще, в нашем положении особо привередничать не приходилось.

Было очень здорово, что в моей жизни случились несколько расчетных проектов еще и после исчезновения из неё Парланда, так сказать, по старой памяти. Поэтому сейчас мы с сыном могли себе позволить жить у Аглаи Семёновны не просто нахлебниками, но и финансово участвовать в оплате коммунальных услуг, приобретении питания и прочих жизненно необходимых предметов.

Успешно сдав зимнюю сессию, я ушла в академический отпуск.

— Не волнуйся, Любушка, рожай. Спокойно подрастайте, а там, к лету, будем смотреть. Если все сложится хорошо, то сможешь экстерном закрыть четвёртый курс и защититься, — пообещал мне декан, к которому ходили на беседу все коллеги без исключения.

Всплакнула потом перед сном от счастья, что на первом курсе умудрилась устроиться в библиотеку и встретить таких потрясающих, внимательных, душевных и заботливых тетушек. Повезло мне, правда.

В очередной раз возблагодарив Господа за относительно лёгкую беременность, взяв необходимые вещи и обнявшись с Аглаей Семёновной, в один из снежных дней конца февраля отправилась в роддом.

А через сутки, полные страха, переживаний, боли и надежды, прижав к себе в родзале сыночка, я поняла, как его назову: Арсений Иванович — в честь папы и дедушки.

На третью ночь, практически перед выпиской, уже под утро я подскочила, как ужаленная и увидела, как призрачная фигура сухой старухи в полуистлевшем платье стоит над кроваткой, в которой спал Сеня.

Когда мне показалось, что ещё немного, и я просто умру от ужаса, в окне появился первый рассветный луч солнца, и морок растаял.

Выходя из роддома, я мечтала только об одном: никогда в жизни больше не встречать биологического отца своего ребёнка с родственниками.

Да, мечтать не вредно, говорят.