Ремарка, заунывная для разнообразия

'Знаю я, что не цветут там чащи,

Не звенит лебяжьей шеей рожь.

Оттого пред сонмом уходящих

Я всегда испытываю дрожь.

Знаю я, что в той стране не будет

Этих нив, златящихся во мгле.

Оттого и дороги мне люди,

Что живут со мною на земле…'

С. А. Есенин «Мы теперь уходим понемногу…»

Осознать, что жизнь свернула куда-то не туда, зачастую получается не сразу. Уловить, отследить и принять это… непросто.

Альфред Александрович Парланд проблемы ощущал спинным мозгом, но ни предсказать, откуда они, ни когда закончатся, ни что можно такого сделать, дабы выправить ситуацию, не мог.

Сам не мог.

А как он обычно поступал, когда у него отсутствовали идеи? Правильно, шел к любимой бабушке.

Но тут, в момент, когда его бесценная Мими так была ему нужна, случилось… странное.

Дома ее не оказалось, телефон ни Мария Федоровна, ни Агнесса не брали — ситуация складывалась явно не к добру.

Пометался по бабушкиной резиденции, а затем все же привел себя в условный порядок: намазал синяки, обработал подживающие раны, где надо — заклеил, где нужно — перевязал. Да задумался: а куда девались его дамы? Одна обожаемая и необходимая, а вторая полезная, но дико раздражающая.

Обычными путями и способами найти не удалось ни одну, и это… бесило.

От безысходности набрал тестя:

— Вечер добрый. Жену ищу полдня. Вы в курсе, куда они с бабушкой умчались?

И после формальных приветствий на него повалились заунывные причитания, что дочь отбилась от рук, ни во что не ставит родителей, игнорирует их приглашения в гости, не слушает мудрых советов, и опыт перенимать житейский отказывается наотрез.

— Да, с Агнесс в последнее время сложно, но надеюсь, что это либо к отличным новостям, либо вскоре пройдет. Буду ждать от вас вестей, если вдруг появятся, — и распрощался, потому как вся эта семейка толстосумов была ужасной: ни ума, ни фантазии, ни воспитания, ни образования, одни деньги. Правда, денег много.

Снова позвонил бабушке, а там, вместо умиротворяющего и успокаивающего любые тревоги голоса любимой Мими обнаружился… настоящий кошмар.

— Вы родственник Ланд Марии Федоровны?.. Приезжайте с документами. Записывайте адрес и фамилию врача… Чем быстрее, тем лучше.

Несколько минут паники, а после он собрал требуемые документы и помчался на другой конец города в больницу, чей адрес и название показались ему знакомыми. Но сейчас точно не до этого…

Сейчас ни до чего.

Бабушка — вот кто важен! Что с Мими?

— В настоящее время состояние стабильно тяжелое. Концентрация цианидов достигает 0,5 мг на литр крови. Отёк лёгких, кома, периодические судороги, потеря реакции на свет, брадикардия, гипотензия. Сохраняется риск летального исхода.

Страшные слова, которые медленно, четко и спокойно произносил этот… какой-то… ну, лечащий врач… казались Альфреду Александровичу дурацким спектаклем, мистификацией, постановкой или розыгрышем. Он никак не мог собраться с мыслями и задать какие-то нужные и важные вопросы… не мог. Выдавил лишь одно:

— К ней можно? Мне очень-очень надо ее увидеть!

Врач сочувственно покивал головой, выдал халат и проводил к дверям реанимации:

— Она, конечно, в возрасте, но организм крепкий. Так что все возможно. Главное — верить!

— Верить? Во что? Кому теперь вообще можно верить? — вопросы теснились в голове, перекатывались колючими шариками, сверлили висок и затылок. И давили — давили — давили.

Пугали. Как и больничная обстановка.

Но все изменилось, стоило лишь ему войти и увидеть ее. Его бесценную, дорогую и единственную. Любимую, родную и самую-самую.

Его Мими-маммушку. Его голос разума. Его мир.

Он со всхлипом рухнул на стул у ее кровати, где она лежала, истыканная катетерами, обмотанная проводами датчиков и трубками капельниц. Подхватил обеими руками ее сухую, холодную ладошку, прижал к губам, потом к щеке и шепотом зачастил:

— Мими, родная, как же так? Как ты… здесь, откуда… моя дорогая? Что случилось? Почему, Мим?

В тишине палаты, где слышался лишь мерный гул приборов, и попискивание датчиков было… страшно холодно. Даже сжимая в ладонях руку, вырастившую его и всегда уверенно ведущую его по жизни, он впервые испугался.

Его.

Того самого, о чем говорила любимая бабушка не так давно.

Безвозвратного одиночества.

Она немолода. Она предупреждала. Она предвидела.

Он не хотел верить. Он не желал признавать эту отвратительную, пугающую реальность. Он просто не готов быть… без нее.

— Моя любимая и самая дорогая, моя родная… Мими, проснись! Вернись ко мне! Что хочешь, сделаю, на все согласен, все стерплю… прошу тебя, вернись! — хрипло шептал в исступлении, сам себя пугая картинами будущего без нее.

Сейчас Альфред Александрович не выглядел лощеным франтом, разъезжающим на шикарной, дорогущей машине, презрительно и свысока поглядывающим на всех вокруг через призму наследия Великого Предка. Сейчас это был испуганный и потерянный мальчик, чья бабушка не могла в этот момент ему ничем ни помочь, ни даже ответить.

— Как ты посмела меня бросить? Здесь такое… со всех сторон враги, а дурдом даже ближе, чем я думал… а ты? Нет! Мим! Ты обязана помочь! Ты просто не можешь оставить меня разбираться с этими уродами и идиотами одного! Прошу тебя, возвращайся! — Альфред скрипнул зубами, потому что обстановка и обстоятельства нынче вокруг сложились отвратительные, а тут еще и самое важное угрожают отнять.

Как жить?

Прижав ко лбу холодные пальцы, которые сотни и тысячи раз его гладили и уверяли, что все наладится и непременно сделается хорошо, Парланд начал жаловаться:

— Несса отбилась от рук, ты представляешь? Что бы я ей ни говорил, смотрит тупой коровой, молчит и только головой трясет. Уже и родня с ней серьезно обсуждала вопрос, что без наследника нам никак, и врачи дали добро, а толку? Говорю ей: будешь делать, что я скажу! Опять один ответ — глаза зажмурит, в угол забьется, скрючится там и сидит. Кому она такая нужна? Вот и сейчас: где она? Телефон не берет, отец не в курсе, где дочь шарахается, подружки глупо хихикают и клянутся, что со вчера ее не видели.

Но проблемы у Альфреда Александровича нынче были не только с женой, да.

— А этот ублюдок Нонны? Синяков мне наставил, чуть нос не сломал, дуру Любу с ребенком уволок с собой. В сад за Сашей сегодня не пустили, ментов на меня натравили. Звонили тут, приглашали в отделение. Говорят, извещение почтой выслали, но на хрен мне эти «письма счастья» не сдались. Старая сволочь Аглая ни черта о Любе с сыном не рассказала и слушать меня про то, что мальчику со мной будет лучше, не захотела. А вот ментами угрожала. Ведьма проклятая.

Поток негодования и проклятий казался бесконечным, но, увы, женщина, лежавшая в реанимации, на текущий момент ничем не могла помочь своему «цыпленку».

В этот раз ему придется справляться самостоятельно, так или иначе.

И исход его борьбы в настоящий момент был неочевиден.