Эпилог

Добромира. Закатное солнце разливает по небу густую краску, словно плеснули малиновое варенье прямо из банки. Тёплый вечер дышит влагой, несёт запах углей и терпкого можжевельника. Маленький Мироша в моих руках гулит, сосредоточенно хмурит тоненькие бровки. Он копия отца, особенно когда хмурится вот так, совсем не по-детски. Мирон, заприметив цель, хватает прядь моих волос, тянет в маленький, влажный ротик. – Нет, Мироша, это не кушают, – осторожно вытаскиваю прядь из его цепких пальчиков и улыбаюсь. Сынок смотрит на меня огромными серыми глазами. В них отражается целая Вселенная. Такой бесконечно огромный мир, который только предстоит открыть ему, и который открылся благодаря ему. Мой малыш всё-таки стал ключом. Но не от спящего траста, вовсе нет. Мирон оказался ключом к двери в новую жизнь. В ту, где есть место любви, семье и настоящим чувствам. Он сделал всё реальным. Нежно целую его в пухлую щёчку, и Мирон радостно смеётся, оглушая меня восторгом. – Пойдём посмотрим, что делает твой папа, – шепчу сыну, поднимаясь с дивана. Он снова улыбается, словно прекрасно понимает, что именно сейчас творится в моём сердце. Уже на террасе слышу перепалку: Гордей и Назар снова сцепились в споре у мангала. Придерживаю дверь, чтобы та не хлопнула. Не хочу спугнуть их увлечённый диалог. Я, честно признаться, фанат этих дурацких дискуссий, потому что именно в этот момент Гордей как никогда азартен и похож на задорного мальчишку. – А если я сделаю вот так, – Назар хитро щурится, лениво помешивая угли под шампурами. – Подговорю совет миноритариев. Ты ведь не успеешь отреагировать вовремя? – Успею, – усмехается Гордей. – К тому времени, как ты соберёшь совет, я проведу внеочередное собрание, и голосов у тебя снова не хватит. Назар задумчиво хмурит брови. – Ну хорошо. А если я проведу сделку через Люксембург? Ты не успеешь отследить транзакции. – Уже отслеживаю, – Гордей, наклоняясь над мангалом, подливая на мясо что-то из соусника. – Назар, ты ведь не думал, что я упущу такой очевидный манёвр? Спускаюсь с крыльца к ним. – Ну хватит уже, вы оба неисправимы. У нас семейный вечер! Какое первое правило семейных сборов? – Никакого бизнеса… – уныло бубнят хором, словно я у обоих отобрала любимую игрушку. Гордей глазами отыскивает лицо Мирона. Его взгляд моментально теплеет, будто тени зимы, что преследовали нас так долго, полностью отступают. – Вот он, мой богатырь, – забирает у меня сына. Тот доверчиво прижимается к широкой груди отца. – Кто папина гордость? Кто папина радость? – Надеюсь, хоть этот малый тебя с трона-то подвинет, – морщится Назар. – Я уже устал терпеть твоё высокомерие. Гордей смеётся, всматриваясь в лицо сына, и на миг его глаза приобретают ту бесконечную глубину, за которую я полюбила однажды этого человека. Он многогранен, хотя все свои неугодные стороны долго пытался прятать. Но разве ж от меня что-то спрячешь? – Подвинет, обязательно, – говорит Гордей тихо, но уверенно. – Вот только я никогда не позволю холдингу встать выше семьи. И он будет знать это с детства. На сердце у меня теплеет ещё больше, когда я слышу, как меняется голос Гордея, когда он говорит о нашем сыне и о семье. Эти слова теперь не требуют от него никаких усилий, они выходят сами, искренне и свободно. Гордей притягивает меня к себе свободной рукой, крепко прижимает. И без того тёплый июльский вечер становится ещё теплее. Небо над тайгой обнимает нас троих, позволяя прочувствовать в полной мере, что всё, что было, осталось далеко позади. Теперь есть только мы – целые и неразделимые. – Знаешь, – шепчу мужу, положив голову на его плечо, – иногда я думаю, что всё, через что мы прошли, стоило того. Ведь если бы не ошибки, не было бы и нас таких. Не было бы Мирона, не было бы семьи. Гордей касается губами моего виска. – Люблю тебя, Добромира. Слышишь? – Отвечает тихо и нежно. – Люблю и буду любить всегда. – И я люблю тебя, Гордей. – Спасибо за сына. И за то, что погасила мой огонь, который всё уничтожал на своём пути. – Я не погасила его, я его приручила и перевоспитала. А потом направила в правильное русло, и получился прекрасный семейный очаг, – трусь нежно кончиком носа о его щёку. Назар театрально морщится, преувеличенно громко откашливаясь. – Народ, я, конечно, не спец, но кажется, ваш очаг только что подпалил нам шашлык. Гордей смеётся, передаёт мне Мирошу и быстро снимает мясо с разбушевавшегося огня. – Ну вот, Назар, и кто виноват? – Конечно, ты. Кто же ещё? Я был занят стратегией, ты ответственен за исполнение. Улыбаюсь, глядя, как мужчины в очередной раз с иронией перетягивают одеяло лидерства. Мироша смеётся. Весело машет маленькими ручками, будто понимает все наши шутки. – Смотри-ка, ещё один забияка растёт, – Назар треплет Мирона по волосикам. – Весь в дядю. Вот увидите, он ещё покажет нам всем, кто тут главный. Перед глазами маячит что-то маленькое, белое. Невесомая мушка садится мне на щёку, но тут же испаряется от тепла кожи. – Это что? – Поднимаю голову к небу. – Это снег? – Где? – Мужчины тоже задирают лица вверх. – Вот, смотрите! Снежинки! – Снег в июле? – Гордей вздёргивает с недоумением брови. Пересекаемся хитрыми взглядами с Назаром. В голове у меня мелькают его слова, так легкомысленно брошенные в воздух ровно год назад. «Скорей снег в июле пойдёт, чем Гордей признается в чувствах». Чувства есть. И признания тоже. А вот и снег… Судя по лукавой улыбке Назара, он думает ровно о том же. – Ну и семейка! – Вздыхает он. – Шашлык спалили, снег призвали… Гордей ловит мою руку, сплетает наши пальцы и подносит к губам. Целует. Нет больше ни холода, ни боли, ни пустоты. Есть только семья, любовь и это невероятное чувство абсолютной полноты. Солнце касается кромки леса, окрашивая наши лица в золото. Назар снова громко жалуется на подгоревшее мясо, Гордей снова усмехается, Мирон снова смеётся. Мы вместе. Мы дома. Наш семейный очаг сильнее любого огня, потому что теперь он горит в наших сердцах…