Глава 17

Гордей. Стискиваю Добромиру так, словно если ослаблю хватку хоть на миг, её снова вырвет у меня из груди рейдерским крюком. – Тихо, тихо… Моя девочка, – шепчу в густые волосы. – Моя безумная девочка. Всё кончилось. Я здесь. Она захлёбывается рыданием, дрожит всем телом, как тонкая струна, натянутая до предела. – Ты со мной… Ты моя… Мира вдруг перестаёт рыдать. Медленно отстраняется от моей груди. В глазах – пожар ярости. – Не смей. Не это говори. – А что? – Другое скажи. Теряюсь, прикидываясь ветошью. Чёрт… – Скажи, что чувствуешь, а не что думаешь, – смотрит требовательно. Мне слова ножом подрезают связки, горло немеет. Я открываю рот, но лишь пустота мягко царапает язык. – Как же ты достал меня, Черкасов! – Обрушивается на меня Мира градом ударов в грудь. – Хватит, Гордей! Хватит! Слова не платные! Я устала от твоего грёбаного молчания! Перехватываю запястья, блокирую этот бессильный шторм, сгребаю её в охапку. – Я люблю тебя. – Шепчу на выдохе. Слово бесцеремонно ломает стальные двери, что я выставлял годами. – Люблю. Люблю тебя так, как никого и никогда не любил. Добромира обмякает. Голова падает мне на плечо. – Пойдём, – подхватываю на руки. – Чаю тебе сделаю. Ставлю котелок на печь, швыряю пригоршню таёжного иван-чая. Добромира садится на край стола, ноги болтаются над полом, и пальцы то и дело касаются моей лодыжки. Она словно котёнок, лапкой проверяющий, не исчез ли хозяин. Дверь распахивается. Назар – довольный, будто выиграл у самого чёрта в лото – подпирает плечом косяк. – Ну, как вы тут, голубки? Раздолбали друг другу души в щепу? – Жмурится и отставляет винтовку в угол. – Откуда ты тут взялся? – Мира сдувает прядь волос со лба. – Что за вопросы? Я – всевидящее око вашего личного ада. Кстати, шикарный трюк с кукушкой, да? – Кукушка? Ставлю на стол третью чашку. – Когда мы мелкими сюда таскались, то как и подобает подросткам, пытались улучить момент, чтобы покурить в тайне от отца. Чтобы не спалиться придумали свой шифр. Отцовские шаги услышал – крикнул «ку-ку», и второй успевает спрятать сигарету. – Гениально ведь! – Хохочет Назар. – Это, кстати, я придумал. – Нет, тебе память изменяет. Уверен, что идея принадлежала мне. – Брось, фантазия у тебя никудышная, ты бы в жизни до такого не додумался. Я настаиваю, что идея принадлежала мне. – А я… – Хватит, мальчики, – осаждает нас Мира. – Иначе за пистолет сейчас возьмусь я. И несдобровать тогда вашим кукушкам. – Ладно, братец, – хлопаю Назара по плечу, – признаю, что сегодня ты отработал, как швейцарские часы. Но ты ведь понимаешь, что холдинг возвращается под моё управление? – Да, – вздыхает Назар. – Моё председательство было дивным, но коротким сном. Но не переживай, Гордей, я обязательно найду способ, как снова скинуть тебя с императорского кресла. Не удержавшись от порыва, коротко обнимаю Миру за плечи. Она вцепляется в мои пальцы. Назар проницательным взглядом сканирует нас и отвешивает в нашу сторону шутливый поклон. – Ладно, ребят, вам кажется нужно побыть наедине, помириться и… – Морщится. – Слушайте, там целая куча мужиков перед домом. Миритесь как-нибудь потише, будьте человеками. Назар уходит. Чайник воет. Разливаю по старым эмалированным кружкам кипяток. Мы садимся напротив, разделяет нас лишь короткий стол, и электричество скачет от одного края к другому. – Горячо, – шепчет Мира, задувая пар. И снова тишина. Пауза тянется, но отступать бессмысленно. Опускаюсь на пол. Укладываю голову Добромире на колени. Она гладит мои волосы. – Слушай. Я отменяю развод, Мира. Не потому, что ты моя, а потому что я твой. Если уйдёшь – здесь, – укладываю её ладонь себе на грудь, – здесь опять станет пусто. Если уйдешь, моя жизнь потеряет всякий смысл. Я люблю тебя. Любил, люблю и буду любить. Она гладит пальцами мои плечи: осторожно, будто проверяет, настоящий ли. Улыбается – солнце сквозь ливень. – Я тоже люблю тебя, Гордей. Думаю, с разводом мы… Можем немного повременить. Смех сдирает со стен наслоившуюся за годы гарь. Подхватываю её на руки – лёгкая, теплая, хрупкая… – Ну что, пора мириться? – Губы отыскивают её губы. – Только потише, – Мира давит смешок. – У нас всё-таки аудитория за окном. – Это они пусть волнуются, – захлопываю дверь ногой. Снаружи дождь снова расходится, глушит звуки мира. Внутри же в первый раз за долгие месяцы абсолютно тихо: слышно только, как два сердца выстукивают один и тот же, невозможный ритм. Мы. Дом. Семья.