Глава 1

Меня видят как женщину с огнём в голосе, с дерзкой улыбкой и походкой человека, привыкшего побеждать. Как яркую, энергичную, непоколебимую. Ту, что всегда найдёт, чем парировать, не отступит, не дрогнет, не даст себя в обиду. Люди, встречая меня, думают, что я из тех, кто знает себе цену и никогда не продешевит. Но никто – и это самое обидное – никто не догадывается, сколько внутри меня молчания, запаянного в слои сарказма и решимости. Никто не знает, кем я была. И, если честно, я уже и сама не помню. Я вычеркнула ту прежнюю себя из памяти, словно навязчивую ошибку, к которой страшно прикасаться даже в мыслях. Ту, которая терпела, подстраивалась, старалась соответствовать непрошеным ожиданиям. Ту, что жила не собой, а согласно безликой формуле: будь послушной, удобной, респектабельной – соответствуй. «Не смейся так громко – это вульгарно». «Надень платье пастельного цвета – ты же не на базаре». «В МГУ, а потом в Лондон, у нас уже всё устроено». «Ты должна…» Должна, должна, должна. Выучить, проглотить, исполнить, улыбнуться. И выйти замуж – нет, не за того, кого выберу сама, – за того, кого выберет отец, чтобы скрепить нужный альянс. Я была не дочерью, а разменной монетой в долгой игре Громовых. Живой актив с выверенным графиком инвестиций и ожидаемой доходностью. Я не умела говорить «нет». Мне казалось, что я не имею на это права. Одно единственное «нет» осталось в том сыром подвале. Меня сломали на годы. И всё-таки один выбор, одна ошибка, один отчаянный шаг – и та я умерла. В тот момент я поняла: фамилия, кровь, родство – не означают любви. Не делают семью. Семьёй для меня стали те, кого я не выбирала, но кто выбрал меня. После того, как я окончательно разорвала все связи с биологической семьёй, перестала для них существовать, во мне будто сорвало предохранитель. Я бросилась в запоздалый подростковый бунт, позволяя себе всё то, что раньше было под запретом. Я поступила не в престижный вуз, а туда, куда хотелось. Я начала носить яркую одежду, танцевать, когда звучала любимая музыка, и смеяться, когда хотелось смеяться, а не когда это было уместно. Я выбрала своих друзей сама, впервые. Так в моей жизни появилась Ана-Банана. И с ней – её семья, которая стала мне ближе и роднее, чем все, с кем раньше я делила кров. У них не было амбиций переделать меня. Мне не надо было играть роль – я могла быть шумной, дерзкой, острой, иногда смешной, иногда ранимой. Могла быть живой. Настоящей. Свободной. Но свобода, как оказалось, тоже умеет душить. Когда долго живёшь в броне, любые чувства – даже светлые – начинают казаться угрозой. Я снова надела маску, пусть и по собственному выбору. Теперь она зовётся не «идеальная дочь», а «сильная женщина, которая не просит помощи». Светская, уверенная, немного колкая. Я держу фасон, даже когда сердце сжимается в страхе. Кто узнает, что у меня почти не осталось денег, которые я сняла со счета перед побегом, что я живу в квартире Аны, потому что иначе негде, что я каждое утро уговариваю себя: встань, держись, не покажи? Никто. Я не позволю. Я не позволю никому снова приблизиться к той себе, которая живёт где-то глубоко под слоями независимости. К той, что ставит других выше себя, которая готова пожертвовать всем, чтобы спасти, чтобы быть нужной. Та версия меня больше не живёт. Она осталась только для Аны и Майки. Только для них я могу быть мягкой, уязвимой, настоящей. Для всех остальных – я броня. С огнём за сталью. Для всех остальных – я Марта Побединская, для них я угроза, хоть они и не догадываются. И пусть так и будет. Я вхожу в темный клуб, музыка бьет по басам, но сегодня я забуду обо всем. Как бы я ни уставала от такого образа жизни, эти связи, знакомства и отношение этих людей к такой Марте мне выгодны. Поэтому я поправляю любимую красную кожаную юбку, туже завязываю узел лямок топа на спине, откидываю волосы назад, натягиваю широкую улыбку, – главное, не забыть блеск в глазах – и врываюсь на танцпол. Гори все огнем.

Бар оказался неожиданно шумным. Гул голосов, удары басов от колонок, звон бокалов – всё сливалось в вязкий шум, от которого хотелось провалиться сквозь пол. Я не искал веселья, просто хотел, чтобы снаружи было громче, чем внутри. Всё, что мне было нужно сейчас, это пара рюмок, нейтральная музыка, минимум разговоров. Всё, что нужно, чтобы вытравить из головы мысли об Ане. О том, как легко она сказала «прости». Как смотрела на него – с тем взглядом, которым я мечтал, чтобы смотрела на меня. Нежная, кроткая, мягкая, добрая – идеальная. И то, как она обращалась с братом. Я хотел, я надеялся, что они захотят меня принять в семью. Смешно, да? Жил с ощущением, что у нас с ней что-то может получиться. Надо только подождать, поддержать, быть рядом – и однажды она повернётся ко мне, как к спасению. А оказалось, всё это время она просто искала способ уйти. Не со зла – просто ушла туда, где тепло, где кто-то сильнее, увереннее. Где можно расслабиться и не держать всё на себе. А я… я остался. Со своей тишиной, в которой гремели не выстрелы, нет – хуже… Гремели воспоминания. Даже спустя столько лет. Мне не больно. Не так, как должно быть. Боль – это остро, а у меня просто пусто. Как будто вырезали что-то изнутри и оставили аккуратную дыру. Без крови. Без шума. Просто ни-че-го. Вот и пришёл сюда. Не за людьми, не за музыкой, а за глухой темнотой, в которой можно потеряться, хотя бы на час. Чтобы никто не нашёл. Даже я сам. Я выбрал столик в углу, подальше от света. Деревянная поверхность была тёплой от касаний чужих рук. Заказал виски безо льда. Горло обожгло сразу – не вкус, а эффект. Он мне и был нужен. На секунду закрыл глаза. Вдох. Выдох. Проживем еще один день. И тогда ворвалась она. Я не сразу понял, что все взгляды обернулись. Просто почувствовал – воздух изменился. В него врезался звонкий смех. Такой, как будто он принадлежал лету. Свободе. Полётам. Я поднял взгляд. Она двигалась – нет, летела, танцуя не для кого-то, а просто для себя. Стройная. Живая. Волосы – тёмные, рассыпанные по плечам. Движения – пластичные, как у гимнастки. Уверенные, но не нарочито сексуальные. Не было в ней пошлости, но было… слишком. Слишком яркая. Слишком громкая. Слишком свободная. Слишком не для меня. Я заставил себя отвернуться, сосредоточился на стакане, на его форме. На том, как капля скатывается по стеклу. На музыке, на стене, черт возьми, на чем угодно – только не на ней. Мне нужно другое. Мне нужно тёплое, не обжигающее. Надёжное. Плавное. Ана… Сердце дернулось. Прошло минут пять. Я почти убедил себя, что всё под контролем, что этот вечер будет просто бледным фоном, тихим уголком для разбитых мыслей. Пока снова не услышал громкий голос. – Ты что себе позволяешь?! Я резко обернулся. Плечи напряглись, мышцы будто натянулись, готовые к движению. Рука машинально потянулась к поясу – туда, где обычно кобур. Сейчас – лишь пустота и напоминание о том, что я в другой жизни, я здесь – чтобы хоть на вечер чувствовать себя свободным, обычным. Она пыталась вырваться из рук какого-то качка. Тот держал её за локоть слишком крепко, слишком уверенно. Словно считал, что может безнаказанно распоряжаться чужой свободой. Я видел такие сцены сотни раз – в армейских барах, на вокзалах, даже в супермаркетах. И почти всегда проходил мимо, не вмешивался, вызывал охрану или полицию. Но сам не вмешивался. Так я пытался порвать с прошлым. Но сейчас – не смог. Я поднялся. Сделал шаг вперёд. Спокойно, без спешки, но твёрдо. – Отпусти её, – мой голос прозвучал ровно, холодно. Мужчина глянул на меня, задержался на взгляде, оценил. И отпустил. Молча. Он уже чувствовал, что проиграл. Я повернулся к ней. – Всё в порядке? Она кивнула. Её глаза задержались на моих. В них было что-то – благодарность, испуг, но не слабость. Ни капли. А потом я сказал то, что сказал. Идиот, разучившийся общаться с женщинами. – Вам стоило бы вести себя поскромнее. Такие танцы и громкий смех… неудивительно, что к вам пристают. В мгновение её взгляд поменялся – благодарность испарилась, уступив место ледяному холоду. Но в этом холоде вдруг вспыхнул огонь. – Что? – голос затрещал, словно искры, срываясь с губ. – Вы серьёзно? То есть это я виновата, что какой-то урод решил, что может хватать меня?! – Я не это имел в виду, – попытался объяснить я, не понимая, откуда во мне это желание. Я привык, что оправдываться – это проявлять слабость, заставить сомневаться в лидерстве. В моем прошлом – это приговор. – А что? – она резко ткнула пальцем мне в грудь, – мне надо было сесть в угол и молчать, чтобы «не провоцировать»? Вы – ханжа с тараканами в голове. Типичный! Помог, а потом швырнул осуждение. Спасибо, конечно! Я отвернулся. Захотелось уйти, закончить всё это, стереть из себя. – Конечно. Уходите. Такие, как вы, всегда уходят. Прячетесь за своими моралями, потому что сами боитесь женщин, которые живее вас. Я не обернулся. Просто пошёл к выходу. Ноги казались свинцовыми, спина ныла, словно её слова впились в тело, будто ожог. «Боитесь женщин, которые живее вас… которые живее вас». Холод на улице был резким, как правда, которую не хочется слышать. Вдох – и будто удар по лёгким, острый, болезненный. Я поймал первое попавшееся такси, сел в машину и захлопнул дверь. Тишина. Только внутри – буря, что скребётся, пульсирует, как старая рана, которую не получается забыть. Зачем я вмешался? Почему меня не отпускает эта сцена? Почему её лицо преследует меня, даже когда я смотрю в зеркало заднего вида и пытаюсь заглянуть глубже – туда, где спрятан я сам? Мне хотелось покоя. Того самого покоя, который я искал всю жизнь – в холодных казармах и за шумом выстрелов, в бесконечных ночах на посту, в которой не было места слабости. Тогда я не мог позволить себе дрогнуть перед подчинёнными, не мог показать страх. Воспитанный быть стальным, я научился прятать боль глубоко внутри. Давать выход своему хаосу на поле битвы, чтобы он не вырывался в мирной жизни. Но теперь всё иначе. Теперь хаос заперт. Ему нет места в той жизни, которую я обещал. Теперь боль – не только во мне, она в мечте о доме – не просто стенах, а о людях, которые держат тебя за руку, когда мир рушится. О том, чтобы быть не солдатом, а человеком. Чтобы кто-то смотрел на меня с тем теплом, которого я не видел в себе. Она раздражала. Бесила. Взорвала всё, что я годами держал в заточении. Она была яркой, живой, слишком настоящей. И в этом её сила – и мой страх. «…женщин, которые живее вас» Но… она была красива. Не та, что мне нужна. Не та, с кем мой хаос будет заперт, не та, с кем я могу быть собой без маски и без боли. И всё же – почему моё сердце, будто забыв, как биться, стучит громче, чем когда-либо? Почему оно не хочет молчать, несмотря на все мои попытки заглушить его? Может, потому что я ещё не закончил свой путь. И, возможно, мне предстоит найти то, что потерял. Или то, чего никогда не имел.