Глава 15

Я не могу спать. Тишина в доме почти вязкая, как вода – тёплая, неподвижная, и я будто лежу в ней, не дыша. Только сердце сдает пульс – чуть быстрее, чем надо. И в животе, где обычно живёт тревога, теперь жар. Как пульсация под кожей, как голод, который нельзя утолить ни едой, ни словом. Сцена в тире крутится в голове, как замедленная лента. Его дыхание за моей шеей. Голос – низкий, не приказывающий, а проникающий, скользящий внутрь. Его руки – большие, тёплые, сдержанные, но от них у меня по позвоночнику прошёл ток. Он почти ничего не сделал. И всё равно я чувствовала, будто он меня уже раздел – не телом, а взглядом, дыханием, близостью. Я сжимаю колени к груди, прячу лицо в подушку. Глупо. Как девчонка. Хотя, возможно, я и есть эта девчонка – ведь у меня никогда не было мужчины. Не по-настоящему. Да, я умела быть дерзкой, раскованной, ироничной. Я могла говорить грязные слова. Но позволить кому-то быть ближе? Касаться, проникать, принимать его внутрь себя – это было больше, чем просто секс. Это было передать контроль, а я слишком хорошо знала, что происходит, когда ты отдаёшь себя. Люди пользуются этим. Давят, ломают, делают тебя маленькой. А я маленькой быть не хочу. И всё же… Чёрт. Я горю. В груди, внизу живота – тёплая, тягучая боль. Я вспоминаю, как он стоял сзади, как ладони обвивали мои руки. Как запах его кожи бил в нос – смесь железа, мыла и чего-то едва уловимого, опасного. Меня тянет к нему. Не душой, не логикой, не какое-то «хочу быть с ним», меня тянет телом. Влажно, тяжело, глупо. И это началось давно, просто долго я не признавалась и мне удавалось бороться с этим. Я поворачиваюсь на спину. Прикусываю губу. Мои пальцы скользят по бедру, медленно, чуть-чуть выше. Это почти болезненно. Я не должна. Но если не сделаю – сойду с ума. Я закрываю глаза. И вдруг – он в голове. Его тень. Его руки, чуть грубые, но точные, как будто он всегда знает, куда прикасаться. Я представляю, как он склоняется ко мне, тяжело дышит в шею. Как сжимает мои запястья, чтобы я не смогла больше прятаться. Пальцы скользят выше. Я едва касаюсь, дрожу. Мокро. Это не просто возбуждение, это жажда. Как будто моё тело уже знает, как это – быть с ним, а я всё ещё не решаюсь. Я стону. Тихо, почти беззвучно. Он не знает, что я вот так – одна, ночью, с ним в мыслях. Он, наверное, думает, что я держу всё под контролем. Но я ломаюсь. Внутри. Пальцы двигаются осторожно, как будто пробуют впервые – и это действительно впервые. Я ни разу не делала этого вот так, взахлёб, с живым образом в голове, с настоящим мужчиной, которого хочу. Не фантазийным, не абстрактным. Я кусаю подушку. Одной ладонью вцепилась в простыню. Я не знаю, стыдно ли мне. Или больно. Или просто… страшно. Он мог бы забрать это всё. Стереть. Довести до края. И я бы не сопротивлялась. Я знаю. В этом и ужас. Я не могу позволить ему подойти ближе. И не могу больше жить, не желая этого. Я проснулась от звука шагов – тихих, размеренных, как будто человек заранее знает, где скрипит пол. Сначала хотелось спрятаться под одеяло – не потому что холодно, а потому что я не была готова. Не готова к свету, к его присутствию, к собственному телу, которое всё ещё хранило след от вчерашнего. От желания. От себя самой – той, которую не узнаю в зеркале. Я снова лежала с закрытыми глазами и чувствовала, как щеки горячие, как соски остались чуть-чуть напряжёнными, будто тело отказывалось забывать. Возбуждение схлынуло, но ощущение стыда… или чего-то похожего на стыд – оставалось. И страх. Страх, что он знает. Когда я вышла на кухню, он уже наливал себе кофе. Без футболки. Только в тёмных спортивных штанах. Влажные волосы после душа, капли воды на спине. Душ был либо слишком холодный, либо горячий, если судить по покрасневшей коже. Я не смотрела. Почти. Только мельком – и то уже пожалела. В нем было напряжение, сдержанное, как ток под кожей. Не злился, не раздражён, просто весь – на грани. – Доброе, – сказала я слишком тихо, почти в чашку, которую достала с полки. – Угу, – он даже не обернулся. Пауза. Я открыла шкаф, сделала вид, что ищу чай. Хотя знала, где он стоит. Руки дрожали чуть сильнее, чем хотелось бы. От холода, от голоса, от непроизнесённого между нами. Он поставил чашку, прошёл мимо – слишком близко, чуть задел плечом. Я вздрогнула. Не от прикосновения – от того, что внутри всё снова отозвалось. Как будто тело кричало: «Ты его хочешь», а разум в панике шептал: «Не смей. Не сейчас. Не здесь.» – Как спалось? – спросил он. – С трудом. – Понятно. Снова тишина. Только звук чайника. Только слишком громкое дыхание. Только слишком долгие паузы между словами, как будто каждое следующее – могло всё разрушить. Я знала: он тоже не спал. Я это чувствовала. Он выглядел… другим. Сдержанным, хотя внутри все кипело. И если бы я сейчас подошла, просто встала рядом, сказала хоть что-то неосторожное – он бы взорвался. Или я. Я пила чай, делая вид, что читаю этикетку на коробке. Он сидел напротив, смотрел в окно. Ни разу – в глаза. Как будто мы оба ходили по льду, зная, что трещина уже пошла. Он встал первым. Слишком резко. – Я выйду. Подышу. – Конечно. И дверь за ним закрылась. Не громко, но звук отдался внутри, будто захлопнулся капкан, в который мы оба добровольно залезли. Я осталась одна, с чашкой, с дыханием, с телом, которое снова начинало вспоминать. И с головой, где он был – даже в тишине. Анна Петровна всегда появлялась в самый неподходящий момент. Или, может, наоборот – в самый нужный, просто я не любила признавать. Сегодня она вошла на кухню, когда я сидела над кружкой, в которой давно остыл чай, и разглядывала узоры на скатерти так, будто они могли ответить на все мои вопросы. Голос прозвучал от двери – с её фирменной усмешкой: – Ну что, красавица, опять на лице вся скорбь народа? Я подняла глаза. Она в фартуке, с какой-то банкой варенья, улыбка лукавая. Умеет же – вроде слова ни о чём, а чувствуешь себя пойманной на месте преступления. – Просто думаю, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Думаешь, значит, – она поставила банку на стол, села напротив, подперев щёку рукой. – А мысли гремят так, что уши закладывает. – Не понимаю, о чём вы, – пробормотала я, делая вид, что размешиваю чай. – Конечно, не понимаешь. – Она посмотрела на меня внимательно, чуть прищурившись. – Только вот лицо у тебя, как у кошки, которая мышь в зубах держит, но делает вид, что играет. Я вздохнула. – Анна Петровна… – Ладно, молчу. – Она подняла руки, будто сдаётся. – Просто скажу одно: Алексей – он не из тех, кто долго вокруг ходит. Если не надо – уйдёт сам. Если надо… ну, ты поняла. Меня бросило в жар. – Вы ошибаетесь. – Конечно, – она хмыкнула, выждала паузу, словно раздумывала, говорить или нет. – Знаешь, он другой стал. С тех пор, как ты приехала. Ходит, как волк на следу. Глаза – не те, что раньше. Я попыталась усмехнуться: – Может, это потому, что у него на шее человек, из-за которого все хотят его убить? – Может, – легко согласилась она, а потом тихо добавила: – А может, потому что этот человек ему важнее, чем собственная жизнь? Сердце ударило глухо, как камень в воду. Я отвела взгляд. Смотрела на свои руки, сжимающие кружку так, что побелели пальцы. – Не придумывайте, – сказала я слишком резко. – Между нами… ничего нет. Я просто работа. Она хмыкнула снова – коротко, с таким видом, будто слышала это сотни раз. – Ну да, конечно. Ничего. Работа. Только воздух трещит так, что в доме лампочки скоро лопнут. Она встала, легко коснулась моей ладони тёплыми пальцами: – Знаешь, Марточка, не всегда «поддаться» значит «сдаться». Иногда это значит – остаться живой. И я не о выживании сейчас. А потом она снова улыбнулась, прошла на кухню и словно всей беседы не было, прокричала: – Я вам тут варенье оставлю, Лешка любил его раньше. И заберу немного чая, если вы не против. Ко мне племянница приехала. И ушла, оставив запах малины от варенья и фразу, которая застряла в голове хуже любой угрозы. Я нашла его на крыльце. Он сидел на ступеньке, закуривал. Дым стелился по воздуху – густой, как молчание между нами. – Снова куришь? – вырвалось у меня резче, чем хотелось. Он поднял взгляд. Медленно, как зверь, который решает, кусать или нет. – А тебе какое дело? – Мне? – я усмехнулась. – Точно, никакого. Я же здесь просто… гость. В добровольной изоляции. Без связи, без права выйти за ворота. Как в лучших фильмах про похищения. Он встал. Тяжело, с тем самым движением, от которого у меня всегда сжимается грудь – будто встаёт стена. И эта стена идёт на тебя. – Я спас тебе жизнь, Марта. Вдруг забыла? – Спасибо. Обожаю чувствовать себя пленницей ради собственного блага. – Пленницей? – он сделал шаг ко мне. Медленно. – Пленницей у кого? У меня? – голос стал ниже, глуше, почти рыком. – Если бы не я, тебя бы уже вытащили из квартиры за волосы. Или сожгли машину вместе с тобой. Так что не смей делать вид, будто я держу тебя здесь ради развлечения. – А ради чего тогда? – я вскинула голову. Слишком близко. Слишком опасно. – Ради того, чтобы быть героем? Или ради того, чтобы… контролировать всё, что не можешь контролировать в себе? Он остановился в полуметре. И я поняла, что перешла черту. Потому что в его глазах вспыхнуло что-то тёмное, слишком тёплое и слишком яростное. – Ты понятия не имеешь, что я сдерживаю, – сказал он тихо. Так тихо, что это прозвучало страшнее крика. Сердце ударило в рёбра. – Просвети, – бросила я, хотя внутри всё кричало: «Молчи!» Он склонился чуть ближе. Не дотрагиваясь. Но так, что я почувствовала тепло его тела. И запах – горький, как табак, и его собственный, тёплый, до боли знакомый. – Ты правда хочешь знать? – голос сорвался хрипом. – Хочешь, чтобы я показал, чего стоило мне не прижать тебя к стене там, в тире? Не сорвать с тебя всё это твоё упрямство вместе с одеждой? Не заставить тебя перестать играть в сильную, а стонать подо мной, пока стены не рухнут? Воздух исчез. Просто исчез. Я стояла, цепляясь ногтями в ладони, чтобы не качнуться к нему. Чтобы не сорваться первой. – Ты… – слова застряли, потому что язык пересох. – Ты чокнутый. – Нет, – он усмехнулся. Глухо, без веселья. – Я живой. В отличие от тебя, которая делает вид, что не горит. – Я… – я сглотнула, чувствуя, как щеки горят. – Я не твоя. – Слава богу, – рявкнул он. – Потому что если бы была – мы бы уже не стояли здесь и не разговаривали. Он развернулся и пошёл прочь. Резко, хищно, с тем напряжением, которое звенело в воздухе, будто разряд молнии только что ударил рядом. Я осталась на месте, с дыханием, которое рвалось в клочья, с телом, которое предало меня хуже любых слов. Я ненавидела его. И больше всего – за то, что в этот момент я хотела, чтобы он вернулся.

Мы сидели в гостиной на диване – тишина, вечер, за окном ленивый свет фонарей ложился на стекло. Я держал в руках стакан с виски и пытался сделать вид, что ничего не происходит. Она держала чашку с чаем, давно остывшим и словно к чему-то готовилась. Слова не спешили. Мы оба понимали: то, что может быть сказано после всего, уже не будет просто брошенной колкостью. Я чувствовал, что оба на грани, но оба настолько привыкли запираться и защищаться, что впустить другого кажется опасным. Я пригубил и решил начать первым. Рассказал что-то про день – сухо, как всегда. Она кивала, значит, слушала. Отвечала коротко. Напряжение последних дней между нами хоть немного и спало, но в этой тишине, казалось, было что-то острое. Она после того случая на крыльце больше не спорила со мной. Не отталкивала, хотя я особо и не наступал, сторонился, чтобы лишний раз не провоцировать себя, ее. Черт возьми, я вообще ничего не понимал. Мне казалось, мы стали ближе. Но, возможно, только для меня она стала ближе, а я лишь временное вынужденное неудобство. Я почувствовал, как мысли свернули не в то русло и снова начал закипать, поэтому хотел встать и снова выйти. Но она резко поставила чашку на столик. Молча. Просто посмотрела на меня, долго, как будто что-то решила, осталось только высказать. Я поймал ее взгляд, вопросительно приподнял бровь – не с насмешкой, просто с вниманием. Но она продолжала молчать. Я зачем-то протянул ей плед, заметив, как она поёжилась, и зачем-то сел рядом, ближе, чем обычно. Хотя надо было уйти, отдалиться, не подходить. Но я не задавал вопросов, просто был. Марта долго смотрела на чашку, в пустые тени, пока не смогла наконец заговорить: – Ты помнишь тот день в лифте? – тихо спросила она. Я не ответил сразу, не понимал, почему она вдруг вспомнила ту ситуацию. Ощущение, будто это было вечность назад. Поэтому просто кивнул. – Тогда… – она сглотнула, – я хотела тебе сказать, но… не смогла. Я не перебивал. Ждал. Я понимал, что сейчас она слишком уязвима и собирается впустить меня глубже, снять маску. Лишь осторожно протянул руку и коснулся ее ладони. Она медленно выдохнула и продолжила, уже не в силах остановиться: – Я боялась лифта не просто так. Я не удивился, не подался ближе, но взгляд стал особенно внимательным. После всех ее возмущений, обид, провокаций, такое признание было чем-то неожиданным и странным, оттого я напрягся. Я не терпел, когда не понимаю и не могу прочитать следующий шаг другого человека. – Это случилось, когда мне было восемнадцать. Тогда я ещё жила в семье. Тогда я… ещё пыталась быть удобной. Послушной. Только внутри всё равно было это «нет». Однажды я сказала его вслух и пошла против воли родителей. Захотела жить своей жизнью, но меня похитили. Голос её был спокойным, но только потому, что за столько лет он привык звучать ровно. Это не значило, что внутри не болит. – Меня держали несколько дней в подвале. Одиночество. Молчание. Иногда – шаги наверху. Иногда – мужской голос за дверью. Холод, темнота. И ощущение, что никто не придёт. Что так и останусь – под землёй, никому не нужная. Мне не сказали, кто это был. Я только потом поняла – возможно, дело в бизнес-врагах отца. Или… в самом отце. Он называл это «уроком» и «справедливым наказанием за непослушание». Но тогда… я думала, что просто исчезну. Она замолчала. Я все еще не шевелился. Ждал, а внутри поднимал голову гнев. – А потом… за мной пришли. Я не знаю, кем они были, не полиция. Какие-то люди, возможно, отец нанял частников. Один из них… – Марта вдруг посмотрела в сторону, и в её голосе что-то дрогнуло. – Он вытащил меня. Я не помню лица, не помню голоса, только фразу: "Мы выберемся". И это… это осталось во мне. До сих пор. Потому что всё изменилось. Я тогда выбралась, а потом вовсе сбежала. Из семьи. От всего. Неважно. Но больше я никому не позволяла быть рядом. Никому не позволяла обещать мне безопасность. Я не верила в нее. До того самого дня в лифте. Она чуть улыбнулась, печально, но по-настоящему. А я, кажется, провалился слишком глубоко. – Я не сказала тебе тогда… но я хочу, чтобы ты знал. Спасибо. Ты стал тем, кому я снова поверила. И я не забываю таких мгновений. Никогда. И прости за все, что наговорила. Она подняла глаза. В её взгляде не было слёз, но было куда больше – тепло, боль, доверие, хрупкость, которую она больше не прятала. Усталость. Она всё ещё сидела рядом, её пальцы тихо лежали в моей ладони. Тонкие, сильные, немного прохладные. Я не смотрел на неё – не мог. Смотрел перед собой, в тусклый свет лампы, слушал её голос. И каждое её слово – как будто щёлкало в памяти старым, ржавым замком. Восемнадцать лет. Плен. Подвал. Темнота. «Мы выберемся». Проклятье. Я вдруг перестал дышать. Эти слова. Я помню их. Помню, как сказал их – быстро, почти шёпотом, присев рядом с девчонкой, сидевшей на холодном бетоне. Помню, как она смотрела в пустоту, а потом – прямо в меня, будто пыталась зацепиться взглядом, не поверить. Не отпасть. Мы тогда вошли по-тихому. Без шума. Всё прошло чисто – заказ был от влиятельного клиента, мы не спрашивали имён. Только: «Девочка, подвал, сутки максимум на освобождение, не повредить». Я видел во время заданий таких – испуганных, сломленных, отрешённых. Но она… она сидела, как будто уже всё для себя решила. Спокойная. Осторожная. Злая в тишине. И я сказал те слова. Потому что тогда они казались единственным, что вообще можно сказать в такой ситуации. Я вспомнил, как её пальцы дрогнули, когда я потянулся к ней. Не хватались, нет. Просто среагировали. Словно тело ещё верило, что кто-то может не причинить боли. – Как твое имя, – еле выдавил из себя вопрос, который вот-вот прояснит всё. – Что? – Имя! – вырвалось резче, чем планировал. – Марта! Ты ополоумел? – с ее лица исчезли тепло и доверие, появилась прежняя маска неприступности. Я видел, как задрожали ее руки и в глазах появился тот же страх. – Что ты… – Прошу, назови мне свое имя, – выдавил я по слогам, понимая, что происходит, и не понимая, как такое возможно. – Я же сказала… – Настоящее имя, Ангел! – Я сжал ее руку и, видимо, она прочитала что-то в моих глазах или сама поняла все, потому что в следующую секунду прокричала сквозь слезы: – Ангелина! Ангелина Громова! Это была она. Марта. Ангелина. Мне вдруг стало тесно в собственном теле. Как будто внутри сдвинулось что-то тяжёлое и острое. И я знал, что если скажу – всё изменится. Но и не сказать – было уже невозможно. Она бы все поняла и сама. Я снова чуть сжал её пальцы – она попыталась отдёрнуть руку, но я не позволил. Тогда она подняла взгляд. И я увидел в её глазах то, что видел тогда, в подвале: вопрос, неверие, надежду, пронзительный страх поверить. Я мог бы солгать. Сказать, что выяснил все благодаря Глебу. – Откуда ты узнал? – спросила она тихо. – Это ты, это всегда была ты, – выдохнул я наконец. Не ради неё – ради себя. Чтобы перестать лгать внутри. Чтобы наконец позволить пустоте заполниться. Она не пошевелилась, только смотрела. И я видел, как в ней закипает что-то, как прорастает воспоминание. – Я вынес тебя. Я не стал вдаваться в подробности. Не стал рассказывать, как потом я сидел в машине с закрытыми глазами, повторяя эту фразу себе под нос, пока её везли обратно в дом. Ведь мне тоже в какой-то степени хотелось «выбраться». Но всё это было тогда. А теперь – она была здесь. Живая. Сильная. Та же, но другая. – Как давно ты узнал меня? – её голос был едва слышен, почти детский. – Я не узнал. Я правда не узнал тебя. Тогда… ты была совсем другая. – Я прикусил язык. Тогда у нее были светлые волосы, ни грамма косметики и слишком бледное худое тело девчонки. – Хотя мне всегда казалось, с первой встречи, что я тебя знаю, – ляпнул не подумав, но в это мгновение откровенность не казалась лишней, поэтому я продолжил. – И после всегда искал. Я так долго тебя искал, черт возьми, но когда наконец мы нашли зацепку и вышли на Громова, я узнал, что его дочь погибла. Мне кажется, такую пустоту я не чувствовал даже после Идлиба. Гореть мне в огне за такие мысли, но это правда. Я видел, чувствовал, касался тебя всего несколько минут, кто бы мог подумать… но все это время мне казалось, что я потерял что-то важное. Я не понимал, что… до этого момента. Она не заплакала, но глаза её заблестели. – Ты веришь в совпадения? Черт, ты называл меня ангелом, – она захихикала сквозь слезы. – Это не имеет никакого значения… – я выдохнул, наконец я выдохнул и почувствовал, как что-то внутри меня становится на свои места, как пустота заполняется, как я возвращаюсь. – Ни тогда, ни сейчас, важно только то, что я нашел тебя. И повторил бы тебе ту же фразу хоть сто раз. Каждый день. Пока ты снова не поверишь, что я рядом и мы выберемся. Марта двинулась ближе. Мы сидели на краю дивана, в краю ночи, в той самой точке, где прошлое встречается с будущим. И когда я коснулся её щеки – осторожно, медленно, – стер скатившиеся слезы. Она не отстранилась, просто прикрыла глаза и глубоко вдохнула. Как будто возвращалась туда, где впервые почувствовала: «Ты уже в безопасности». А я медленно, не отрывая взгляда, продолжал стирать большими пальцами скатывающиеся слезы, наклонился и коснулся ее губ – бережно, осторожно, как будто не хотел разрушить то, что только сейчас было по-настоящему названо: связь. Живая, настоящая, долгожданная. Этот поцелуй не был частью полыхающей между нами страсти, это было признание: мы нашли друг друга. Я понятия не имею, как такое возможно, но готов в эту секунду поверить во все высшие силы. Сперва я касался её губ едва заметно, словно бы ещё не решался. Словно проверял, можно ли. Как будто давал ей шанс отстраниться – уйти, передумать, остановить. Но она не отстранилась. Я чувствовал, как её дыхание становится глубже. Слышал, как замерло где-то внутри неё что-то важное. А потом – как её пальцы, всё ещё в моей руке, сжались чуть сильнее. Я поцеловал её по-настоящему. И не смог остановиться. Тепло, вкус, ответная дрожь – всё это вспыхнуло во мне с такой силой, будто я наконец оказался там, где должен быть. Рядом, правильно, честно. Она не просто не отстранилась – она ответила. Коснулась моей шеи, потянулась ближе. Я чувствовал, как уходит почва, как сгорает граница. Она больше не была той, кто держит дистанцию, кто всё время держит контроль. Но потом она резко замерла. Словно резко вспомнила, кто она. Вспомнила, что она снова Марта, а не Ангелина. Вспомнила, кто мы. Она отстранилась. Медленно, но решительно. – В тебе говорит желание заботиться, спасать. – Она смотрела прямо в глаза. Без злости, без упрёка. Только усталость. – А во мне – желание быть нужной. Сердце ударило болезненно. Я сжал челюсти. – Ты действительно так думаешь? После всего… – Да, – ответила просто. Я отодвинулся. Словно внезапно в комнате стало слишком жарко. Словно воздух потерял кислород. Я чувствовал, как что-то внутри заклинило. Как меня снова отодвинули, как будто я – временно, случайно, по глупости оказался в её мире, и теперь снова надо вылетать обратно. Она построила стену. Я же должен это уважать. Я ведь сам ценю силу. Тогда почему так бешено злит? Почему хочется рявкнуть? Взять за плечи? Встряхнуть? Может, потому что она права. Я закрыл глаза, провёл ладонью по лицу, вдохнул. Да. Я же искал другое. Думал, что мне нужно нечто простое, стабильное. Женщина, у которой в глазах будет тепло, ужин в восемь и детский смех фоном. Мне нужна была семья. Тихая гавань. Без взрывов. Я пытался заполнить пустоту, возникшую после одной встречи, одного касания, одного взгляда. Это была иллюзия. И ее больше нет. А Марта – не гавань. Марта – буря. Из тех, что срывают мачты, гнут железо, стирают границы. И вот я смотрю на неё, и понимаю, что всё, что считал нужным, правильным – было защитой. От себя самого. Потому что правда в том, что мне не нужен покой. Мне нужен огонь. Мне нужен хаос. Мне не нужно прятать свою силу, свои шрамы, свою ярость – мне нужно, чтобы рядом был кто-то, кто выдержит. Кто не подчинится. Кто примет это не как угрозу, а как часть. И чёрт возьми… я искал её. Все эти чёртовы годы – с того самого момента, как однажды, несколько лет назад, вытащил из подвала девчонку с пустыми глазами и дрожащими пальцами. Я не знал тогда, но внутри меня с того момента что-то замкнулось. Захотелось остаться рядом. Хоть на минуту. Хоть на миг. И всё это время я нёс в себе её. Ища снова. Не зная. Теперь знаю. Она – та. Другая. Повзрослевшая. Покусанная жизнью. Но та самая. – Я всё равно не отойду, – сказал я тихо. Без напора, без игры, просто… чтобы знала. Она посмотрела на меня. И впервые – растерянно. Неуверенно, несдержанно. Так смотрят те, кто привык, что все уходят. Но кто-то вдруг остался.