Глава 7

Парк в это время утра почти пуст. Влажные дорожки блестят от ночного дождя, ветви деревьев ещё не обсохли, и редкие капли лениво падают на скамейки. Я иду по маршруту, отмеченному Лерой в сообщении: «У пруда. Возле кованой беседки. Ты поймёшь, когда увидишь». И я понимаю. На скамейке, в тени, сидит женщина в сером худи, капюшон надвинут на лоб, лицо частично скрыто. Но я узнаю её. Лера Правдина. Когда-то – одна из самых ярких медийных персон в блоке расследований. Сейчас – призрак. Почти исчезнувший из всех сетей, будто её стерли по щелчку. Она замечает меня. Жестом приглашает сесть рядом, но не слишком близко. – Ты пришла, – говорит она и смотрит куда-то мимо меня, словно боится встретиться взглядом. Я ловлю себя на том, что краем уха прислушиваюсь к звукам за спиной – надеюсь, Алексей всё же послушал и не пошёл за мной. Один его вид способен напугать Леру так, что разговор закончится, не начавшись. А мне нужно её доверие, и нужно быстро. – Я всегда прихожу. Особенно когда пахнет правдой, – отвечаю тихо, не глядя на неё. Мы будто два случайных попутчика на холодной скамейке в парке, решившие разделить её просто потому, что остальные заняты. Лера коротко усмехается, но в этой усмешке нет тепла – я успеваю уловить её глаза, и там нет ни капли лёгкости. – Ты не понимаешь, Марта. Правда не пахнет. Она заражает. Она портит, разрушает. Как плесень. Особенно если слишком долго с ней рядом. – Она задерживает дыхание, будто решается договорить. – Я… я сначала думала, что могу её обуздать. Как ты сейчас. – Что случилось тогда? Почему ты ушла? – перехожу сразу к делу. Её загнанный взгляд говорит больше любых слов – времени мало, и в любую секунду Лера может просто сорваться и уйти. Она не отвечает. Медленно достаёт из кармана поцарапанную электронную сигарету, подносит к губам, делает глубокую затяжку. Дым вырывается рывками, руки дрожат. Я понимаю – страх всё ещё здесь, живой, почти осязаемый. – «Holamel» не просто девелопер. Это целая экосистема. Если ты цепляешь один слой – открываются другие. И чем глубже ты лезешь, тем больше людей оказываются замешаны. Не только Холаевы. Там есть имена, Марта. Те, которые не должны быть в публичном поле. Те, кого нельзя даже упоминать вслух. Она снова затягивается, взгляд скользит мимо меня, будто она видит что-то, что я не вижу. – Я думала, что всё началось с их холдинга. А оказалось – нет. Корни идут глубже. За пределы строительства. Они девелоперы не только коммерческой недвижимости, но и инфраструктурной. А рекреационные проекты дали им выход за границу. Всё тянется ещё со времён, когда наши «частники» и «советники» официально не существовали. «Holamel» под видом строительства курортов обеспечивал логистику, гонял деньги, прикрывал схемы по продаже оружия и нелегальные охранные контракты. Всё – через подставные фонды. – Как это вообще всплыло? Лера то ли закашлялась, то ли усмехнулась, горько, безрадостно: – Скажи, Марта, какой курорт они строили в Идлибе? Или в Ракке? Там, конечно, бывает «жарко». Но не та жара, куда едешь отдыхать с детьми. Холод пробирается под кожу. Слишком много совпадений, чтобы это было случайно. – Мне один раз показали, что будет, если я продолжу, – произносит она, глядя куда-то вниз. – Угрожали? – Нет. Показали. – Она наконец поворачивается ко мне. – Тебя уже пугали? Я молчу. Лера кивает, будто получила подтверждение. – Тогда ты понимаешь. Это не страх. Это пустота. Ты не боишься, что тебя убьют. Ты боишься, что исчезнешь так, как будто тебя никогда не было. – И всё равно ты пришла, – тихо говорю я. – Потому что ты, чёрт возьми, напоминаешь мне меня – до того, как я сломалась. И я не хочу, чтобы ты сломалась так же. Но знаю, что ты не остановишься. Поэтому – это всё, что я могу сделать. Она достаёт из внутреннего кармана маленький флеш-накопитель, с замятым корпусом, и кладёт его мне в ладонь. – Это не прямое доказательство, но зацепка. Архив внутренней переписки одного из IT-департаментов. Там упоминается «Распределённая модель компенсаций». Не знаю, что это, но они отчаянно пытались её скрыть. И ещё – доступы. Один техник дал мне бэкап из удалённой среды. Посмотри сама, может, поймёшь. Я беру флешку. Она неожиданно тяжёлая для своего размера, тёплая, будто хранилась в ладони слишком долго. Не просто кусок пластика и металла – ощущение, что Лера передаёт мне не данные, а что-то личное, вырванное из себя. – Береги себя, Лера. Она не отвечает. Лишь коротко встречает мой взгляд – и в этих глазах больше усталости, чем страха. Поднимается, движется прочь. Шаги медленные, без спешки, но в каждом есть тяжесть, как у человека, который идёт туда, куда идти не хочет. Эта походка – не бегство. Это что-то хуже. Это обречённость. Как будто наша встреча стала для неё не спасением, а последней отметкой перед чертой. Или, возможно, началом чего-то, что уже невозможно остановить. Щелчок замка и глухой грохот двери машины разрывают вязкую тишину. Я оборачиваюсь. Алексей. Стоит, облокотившись на капот, одна рука в кармане, другая – свободна, но напряжена. Его глаза скользят по окружению – методично, почти машинально, будто он проверяет периметр. Не просто смотрит – оценивает. Я опускаю флешку в карман. Пальцы машинально сжимают её, чувствуя каждый уголок корпуса, словно так я могу спрятать её глубже, сделать невидимой. Я иду к машине, не ускоряя шаг. Впереди еще одна встреча. Забегаловка на первом этаже бизнес-центра пахнет пересушенным беконом, пригоревшими булками и неудачными попытками сделать «авторский» капучино. Сырный соус из пластиковых диспенсеров густо стекает на поддон, а над кофемашиной лениво дребезжит вентилятор. Кассирша безучастно смотрит сквозь посетителей, щёлкает пальцами по экрану кассы. За колонной кто-то в свитшоте с дыркой на локте громко чихает, и воздух наполняется острым запахом дешёвого антисептика. Я сразу его вижу – Жолудя. Сидит в самом углу, как будто боится, что его кто-то узнает, но при этом так, чтобы видеть вход. Нога закинута на ногу, на столе пластиковый стаканчик, в который он щёлкает семечки – хотя в помещении их вроде бы нельзя. Худощавый, с нервными пальцами и глазами, которые всё время бегают, даже когда он говорит. Улыбается, как будто всё происходящее – ситком, и только он в курсе сценария. И как его в свое время только взяли на работу. – Мартусь, привет, – протягивает руку, будто бы не замечая, как я скривилась от его обращения. – Не ожидал, если честно. Обычно такие, как ты, шлют помощников. – У меня нет помощников. И времени тоже мало, – отвечаю, садясь напротив. – Говори, зачем писал. – Я не писал. Я намекал. Это разные жанры, – он щёлкает ещё одну семечку, щурится. – Но раз ты пришла – я тебе кое-что дам. Хотя нет, не дам. Расскажу. Сама решай, верить или нет. – Жолудь, – я смотрю прямо в глаза, – если ты тянешь время, я встаю и ухожу. Он поднимает руки, будто сдаётся. – Ладно, ладно, Мартусь, не кипятись. Слушай. Помнишь, была презентация – они анонсировали систему сбора и анализа биоданных в реальном времени? Типа «жизнь и здоровье под контролем, одна кнопка – и ты в безопасности». Дома будущего, прикинь. Так вот, тесты прошли тихо. Настолько тихо, что в протоколах я нашёл странности. Он наклоняется ближе, и я улавливаю запах дешёвой мятной жвачки вперемешку с семечками и кофе. – У устройств была фича, которую они не афишировали. Отложенная активация скрытых протоколов. Что это значит – хрен его знает. Но когда я пролез в старую сборку прошивки, нашёл флаг под названием DeepSilenceMode. – Что он делает? – В душе не чаю. Код зашифрован, ключи нестандартные. Я сделал дамп. – Он кидает флешку на стол, и она с тихим стуком подпрыгивает. – Но будь аккуратна. Там всё завязано на облачные сценарии. Если что-то включится случайно – фиг отрубишь, спалит всё. Я беру флешку, ощущаю металлический холод сквозь пластик, и почему-то становится не по себе. – И с чего ты вдруг решил передать это мне? Он на секунду замолкает, взгляд перестаёт бегать, а потом медленно, без привычной усмешки, говорит: – Потому что это не просто про умные дома, Марта. – он замялся, но все же решился продолжить: – Я видел внутренние теги в коде. «Север-12», «Каскад», «Оазис». Вроде ничего примечательного, только одна из них – «Идлиб». Теперь уже названия звучат как что-то из области далеко не будущего, сечешь? Я моргаю, пытаясь переварить. – Идлиб? В смысле – Сирия? – Ну не Сибирь же, – он криво усмехается, но тут же серьёзнеет. – Эти протоколы обкатывали на военных контрактах ещё тогда, когда все думали, что Holamel – просто про строительство. Только это не девелопер, Марта. Это управление. Полное. Секунду я молчу. Где-то внутри щёлкает цепочка совпадений: «распределённая модель компенсаций», обрывки переписок, странные закрытые гранты. Всё сходится в одну жуткую картину. – Я не знаю, что ты ищешь и на кой хрен туда полезла, – продолжает Жолудь. – Но мне кажется, ты уже близко. И они это чувствуют. Людей начинают списывать. Личные архивы стирают подчистую. Один инженер… упал с лестницы в офисе без лестницы. Я киваю, забираю флешку. Момент – и он снова улыбается, будто секунду назад не говорил о вещах, о которых не сообщают в многолюдной кафешке: – Только если попадёшь на обложку – не упоминай меня. Мне эти проблемы ни к чему, я вышел из дела. Сорян. Даже эта встреча – риск для меня. Я встаю, не смеюсь. – Спасибо и на этом, Саша. Он кивает. – Надеюсь, ты знаешь, зачем лезешь во все это. На выходе я чувствую, как резко меняется воздух – Алексей стоит у входа, напряжённый, будто ожидает, что я не выйду. Или что-то уже не так. Его взгляд – цепкий, как прицел. Я прячу флешку в карман, и только в его глазах – еле заметный, но явный вопрос. Он не спрашивает, но я знаю: он хочет знать, что я узнала и какими последствиями нам это грозит. Я не говорю. Пока. Пусть считает, что это было очередное интервью для блога.

Я держусь позади, на несколько шагов – как будто просто иду мимо, как будто не связан с ней. Роль, которая должна быть невидимой. Но взгляд у меня постоянно скользит по Марте. Манера идти – прямая спина, уверенный шаг. Упрямо не оглядывается. Всё прошло тихо. Ничего – и никто – не вызывало подозрений. Марта была на высоте. Я видел, как внутри неё растёт азарт, как глаза сверкают, когда дело начинает пахнуть порохом. Опасность будто притягивает ее еще сильнее. Хотя после встречи в бизнес-центре она показалась встревоженной. Но я перестал понимать ее чувства. Порой маска слишком непробиваема. И предупреждать сейчас бессмысленно – она только сильнее упрётся. Мы подходим к её подъезду, и я инстинктивно задерживаюсь на краю тротуара, давая себе пару секунд оглядеться. Под окнами распластаны тени от старых тополей, где-то в глубине двора хлопнула дверца машины, и звук тут же поглотила влажная, вечерняя тишина. Марта достаёт из сумки ключи, и в её движениях нет ни торопливости, ни привычной колкости – сегодня она просто молча придерживает дверь, приглашая меня войти и проводить до квартиры. Внутри она вдруг словно оступается – не физически, а внутренне. Плечи чуть напрягаются, шаг замедляется. Её рука тянется к раскрытому почтовому ящику, и я замечаю, как дрожат пальцы, когда она достаёт оттуда конверт. Он самый обыкновенный – тонкий, белый, без марки и штемпеля, без обратного адреса. Лишь её имя, написанное удивительно ровным, почти школьным почерком, который почему-то от этого кажется ещё более зловещим. Она раскрывает его, и всё вокруг словно уходит вглубь: приглушаются звуки подъезда, шум улицы за дверью превращается в далёкий гул, а я слышу только сухой шорох бумаги. Внутри – фотография. Девочка лет пяти с аккуратно уложенными светлыми локонами, легким платьем в оборках, которое, кажется, сшито на заказ. На лице – жирная полоса алого, размашистая, как случайный мазок кисти. Краска? Кровь? Сказать невозможно, но ответ и не нужен: смысл этого снимка не требует пояснений. Это не игра, это сообщение, и оно выбрано так, чтобы пронзить в самое личное. Марта медленно сжимает фотографию в кулаке, и её пальцы становятся белыми, как кость. Я подхожу, забираю снимок и задерживаю взгляд на изображении чуть дольше, чем следовало бы. Что-то глубоко внутри сдвигается – тихо, ощутимо, как когда щёлкает тугой затвор. Я понимаю, что узнаю девочку, понимаю, что это Марта, но это осознание отодвигается на второй план, уступая место холодной, собранной уверенности: здесь больше нет пространства для полутонов. Такой жест – не предупреждение, а вызов. Такой уровень запугивания – это уже не «игра в журналистику». Это личное. Это открытая война. – Твою мать, – выдыхаю. – Ты уже получала такие угрозы? Она смотрит прямо на меня. Больше ни страха, ни растерянности. Лицо – каменное. – Это всего лишь неудачный перфоманс. – Марта, ты не понимаешь, с чем имеешь дело? – провожу ладонью по лицу. Она сведет меня с ума своей упрямостью. – Ты путаешь меня с этим ребенком на фото, я вполне в состоянии оценить происходящее. Вот только что с тобой, что без – разницы, как видишь, нет. Так что мне не нужно телохранителей, которые будут ломать комедию при каждом чихе. Я справляюсь и сама. Но я же видел. Видел то короткое, почти незаметное движение её зрачков. Микросекунду, когда в глазах промелькнул ужас. Не театральный – настоящий. Вот почему я не могу оставить все, как есть, не могу отступить. – Да ну? – тихо говорю. – Тогда почему руки дрожат? Она вскидывает голову и сжимает губы в тонкую, упрямую линию. На секунду задерживаю взгляд и почти с досадой отгоняю ненужную мысль о том, как её полные губы умудряются складываться в такую резкую, почти безжизненную черту. – От злости. Что кто-то лезет в моё прошлое. Что кто-то думает, что можно меня так запугать. Я прикусываю щёку изнутри. В бешенстве не столько от неё, сколько от бессилия. От того, что она так упрямо делает вид, будто всё это – ерунда, «часть работы» и не угрожает ничем. Но еще больнее от того, что она права: мое появление не предотвратило ничего. – Это не шутка, Марта, – тихо пытаюсь достучаться до нее уже уговорами. – Это переход черты. Сколько еще писем было? – И что ты хочешь? Чтобы я спряталась под стол? Сидела в подвале, – на последнем слове у нее появилось что-то в глазах, чего я не смог разгадать, но быстро исчезло, – пока ты с лицом терминатора отстреливаешься от страшных бумажных конвертов? Она проходит мимо меня, поднимается на этаж. Я иду следом. Уже не пытаюсь играть в тень – плевать, если заметит. – Я хочу, чтобы ты осталась жива, – говорю ей в спину. Голос получается тише, чем ожидал, и от этого слова режут сильнее. Она не отвечает. Лишь замирает у двери, словно прислушивается к чему-то внутри себя. Стоит неподвижно, руки прижаты к бокам. И вдруг – тихо, мягко, почти неслышно: – Я не боюсь. Я знаю – боится. Просто не хочет, чтобы это кто-то видел. В подъезде лампа мигает, роняя на стены рваные тени. Ключ в замке поворачивается с сухим, раздражённым щелчком. Я всё ещё держу в руках фотографию. Смотрю на жирную красную полосу – и чувствую, как гнев поднимается медленно, тяжело, распаляя грудь. Он разрастается, врастает в кости, превращаясь в твёрдую, холодную решимость.