15. Примерочная

Выбраться из примерочной без потерь не получится. Не мой день, граждане. Ну не мой от слова «совсем». Какого рожна согласилась на провокации Айдарова, скажите. Глупая дурная овца, вот кто я. Ругаю себя на все лады.

Ненавижу долги, это мой жизненный принцип. Ненавижу! Но Богдан загоняет меня туда с особым усердием.

Впервые жалею, что не могу просто так взять предлагаемое без совести и стыда. Родители с детства в голову вдолбили — за все нужно платить, ничего не бывает просто так. Ставить им этот в вину? Да никогда. Чувство обязательства через край — самое то по нашей жизни. Не взял — свобода, взял — надо отдать вдвое. И как быть⁈

Сначала карта памяти, потом одежда. Отшвырнув ненужную кучу, сижу поджав ноги. Сканирую дорогущие вещи. Айдаров не выпускает. Вызывать полицию смешно, кричать еще смешнее. Не трогает же.

Любой пальцем у виска покрутит, скажет — разбирайтесь сами. Да еще и обвинят. Как известно кто богаче, тот и прав. В моем случае велят сопеть в тряпочку. Вот и все дела, если рассуждать по-взрослому.

— Что там?

Хриплый голос разрушает тишину. Подбираюсь еще плотнее. Мне все время кажется, что Богдан в каждую минуту может бесцеремонно вломиться. Я бы не хотела, чтобы наблюдал меня в расхристанном виде. Не телом расхристанной, душой. Моя слабость лишь моя, лезть туда посторонним не велено.

Поэтому недовольно сиплю.

— Выбираю!

Выходит жалко и тонко. В порыве сгребаю кучу шмотья с непомерно дорогущими ценниками. Вывалить бы на голову снова, но еще больше назад забросит. Проверено. От бессилия хочется покусать упрямца. Драный благотворитель. Привел бы сюда свою Илону, вот кто бы уписался от восторга.

— Нормально там выбирай, — с угрозой.

Стращает еще…

Неужели в мозгах не умещается простой факт — мне подачки не нужны. Я привыкла справляться с трудностями сама. Из такой задницы выбралась, что Бог-Богдан просто отдыхает. Так что нечего указывать и пугать.

— Без тебя разберусь!

Тяжелый вдох отрезвляет.

Это не вздох нетерпения или непринятия. Наоборот. Угадывается усталая обреченность. Может он правда старается компенсировать причиненный ущерб. Без всякого там «намека на продолжение».

С тоской смотрю в зеркало на испорченную толстовку. Она так дорого стоит. Смогу отстирать или нет? Наверное, да. С тетрадями проще. Высохнут, перепишу лекции, это не проблема, тем более что по половине предметов иду на автомат.

Лезу в карманы. Вляпываюсь во что-то мягкое. От неожиданности пищу. Подскакиваю на месте, с разлету ударяюсь головой о дверцу. В тот же миг дверь распахивается.

Стою с задранной до груди кофтой, капюшон вывернут, по рукам размазывается крошечный лопнувший пакет с красной жижей. Боже мой, эта ненормальная подложила какую-то цветную капсулу. Разочаровано таращусь на руку в красной фигне, чувствую, как по спине растекается прохладная жидкость. Как она туда пролилась, понятия не имею. Наверное, когда вертелась во все стороны.

— Все, — из глаз брызгают слезы. — Окончательно испорчено.

Айдаров за секунду подрывается. Закрывает нас в примерочной и без слов стаскивает толстовку, я даже не сопротивляюсь, настолько жалко и обидно. Какие гадские люди кругом!

— Повернись, — сухо командует. — Упрись руками в стену.

К ногам летит мокрая исковерканная одежда. Слезы текут и текут, не в силах остановиться. Три долбанных месяца я копила на бренд! Три! И все теперь насмарку из-за долбанутой истерички, для которой такие вещи как семечки.

Несправедливо.

На спину шлепаются влажные салфетки. Богдан сосредоточенно стирает краску с кожи. Мне так стыдно, что приходится принимать, не знаю куда себя деть. Выхода нет! Я все тут уделаю, потом не расплатиться, если сама буду приводить себя в порядок.

— Не смотри на меня, — стучу зубами от смущения.

— Я, по-твоему, ничего такого не видел? — бурчит, не отрываясь от работы. — Или думаешь, что у меня вместо мозга член?

— Ничего не думаю, — огрызаюсь.

— Стой, Юля, все на живот течет.

— Оно и так течет.

— Много тут… Стой, есть еще пачка.

— Ай, — подскакиваю. — Капает.

Подлетаю, пытаясь не заляпать белоснежный коврик. С огорчением смотрю, как капли падают и уничтожают ковролин. Там немного, но за химчистку все равно придется заплатить. Кругом одно сплошное огорчение. От отчаяния хочется громко порыдать.

— Все, — небрежно мажет салфетками по бокам. — На, на животе сама.

Опускает взгляд. Мне уже плевать. Я настолько разочарована всем происходящем, что сгорел сарай, гори и хата. В конце концов спортивный топ очень закрытый, у людей купальники откровеннее, а у меня все в норме. Просчет лишь в том, что чертовы соски очень проступают, но этот факт меньшее из приключившихся сегодня зол.

— Ты не мог бы выйти? — тихо прошу.

Повисает тишина. Не сразу реагирую. От бессилия заторможена и, кажется, настолько эмоционально отупела, что реагировать ярко не хочется ни на что.

— Зачем? Я все уже видел.

— Не в том дело, — закатываю глаза.

— Если я выйду, ты снова ничего не выберешь. Или рассчитываешь пойти голенькой? — зло сверкает глазами.

— А если пойду⁈ — выскакивает ослиное упрямство.

Айдаров напрягается. Режет пронзительным взглядом, буквально протыкает невербальными запретами. Упираю руки в бока, распрямляюсь. Нечего указывать! Что хочу, то и делаю. Знаю, что не пойду, знаю, что никогда не позволю себе выйти отсюда в таком виде, но и командовать собой не позволю. Диктатор тоталитарный! Привык, что все под дуду пляшут.

И тут же торможу.

Сама себе противоречу. Мне приятно, что Айдаров со мной возится, но заходить за черту с таким, как он опасно. Растопчет, как только получит взамен полную капитуляцию. Категорически не желаю страдать.

От очевидной данности веду себя как дура, иного выхода нет.

— Пусти, — отталкиваю, делая шаг на выход.

В моменте сносит, прижимает к холодному зеркалу. Не успеваю опомниться, как на голову налезает снятая с вешалок самая дорогущая худи взамен моей испорченной. Узнаю в запале по бирюзовому цвету, она там одна такая.

— Руки продела, — рычит, как бешеный. Грубо натягивает проем на голову, счесывая тканью уши. Раскручивает по телу, неприятно больновато одергивая. — Вот так ты пойдешь, поняла? — прибивает мускулистым жестким телом повторно к зеркалу. — Попробуй только… — сипло предупреждает и, протолкнув ком воздуха, продолжает хрипеть, — в одном топе… Всю задницу исполосую… ремнем.

Меня заливает красным. Он ошалел? Вытаращив глаза, почему-то спрашиваю.

— Каким?

Айдаров слепо нащупывает мою ледяную кисть. Прихлопывает себе на грудь. Не отводя пристального взгляда, ведет вниз. Медленно ведет, заставляя прочувствовать каждую мышцу на теле.

Вынужденно скольжу по ключицам, по выпуклым прокачанным шарам, настолько сильно ощущаю, как они дрожат, что саму начинает неистово колотить. Уже с трудом соображаю, где чьи стуки сердца набатом пространство просторной примерочной пробивают.

С пробуксовкой Айдаров спускает кисть к прессу. Блокируя попытку вырваться, сжимает так, что все равно умудряется поднять футболку. Я поневоле трогаю горячий голый торс. Что-то шепчу, прошу отпустить, но Айдаров неумолим.

— Ты хотела знать про ремень? — расфокусировано плывет взглядом.

Ничего не отвечаю. Только задыхаюсь все больше и больше. Видимо, при нем вообще говорить ничего нельзя. Иначе обернуться может неизвестно чем. Рука под воздействием сильнее вжимается в кубики.

От шока стискиваю ладонь плотнее, ногти впиваются в кожу Айдарова. Они шипит. Сип вылетает достаточно жесткий, но глаза все равно «плывут». Под палец попадает выемка пупка. Боже мой! Можно все это уже закончится.

Тяжело вытолкнув воздух из легких, на нереально низком сипе, Богдан промахивается и съезжает сцепленными кистями ниже. Замок царапает кожу запястий, но мне плевать потому, что ребром ладони упираюсь в нехилый бугор. Будто каленым железом прижигает. На бурлящих эмоциях подскакиваю, впечатываюсь затылком в злосчастное зеркало. Отреагировать ором не успеваю, моя рука вновь лежит на причудливой тяжелой бляхе.

— Этим ремнем. Рискнешь? — раскаленным металлом брызжет в ухо рокот Айдарова. — Никто не будет на тебя смотреть. Никто. Ясно?

Ответит без вариантов. Словно пьяный, Бог-Богдан отталкивает меня и выходит из примерочной. Стекаю по стеночке. Еле дышу. Что это было…